Вечера на хуторе близ Диканьки

Жанр: Класична література

Правовласник: Bookland Classic

Дата першої публікації: 2012

Опис:

«Вечера на хуторе близ Диканьки» — это бессмертное творение украинского писателя Николая Гоголя. По мотивам этих текстов создано несметное множество фильмов, спектаклей и даже музыкальных ТВ-шоу. Кстати, в свое время вечность Николая Гоголя и его текстов отметил и Тарас Шевченко. Он даже написал посвященное Гоголю стихотворение «До Гоголя». Секрет популярности этого сборника рассказов — в его юморе. Он не стареет вот уже 200 лет. А еще тексты Гоголя похожи на настоящий кладезь образов для традиционных украинских «ужастиков». Кто из читателей никогда не сжимался под одеялом от страха, представляя себе жутковатых русалок, чертей, утопленниц, панночек и ведьм?

Аннотация

 

«Вечера на хуторе близ Диканьки» (Часть первая – 1831, Часть вторая – 1832) – бессмертный шедевр великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя (1809–1852). Восторженно принятая современниками (так, например, А.С. Пушкин писал: «Сейчас прочел „Вечера на хуторе близ Диканьки“. Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами, какая поэзия. Какая чувственность! Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился…»), эта книга и сегодня остается одним из любимейших читателями произведений писателя.


Николай Васильевич Гоголь

Вечера на хуторе близ Диканьки

 

 

Часть ПЕРВАЯ

 

Предисловие

 

«Это что за невидаль: «Вечера на хуторе близ Диканьки»? Что это за «Вечера»? И швырнул в свет какой-то пасечник! Слава богу! еще мало ободрали гусей на перья и извели тряпья на бумагу! Еще мало народу, всякого звания и сброду, вымарало пальцы в чернилах! Дернула же охота и пасичника дотащиться вслед за другими! Право, печатной бумаги развелось столько, что не придумаешь скоро, что бы такое завернуть в нее».

Слушало, слышало вещее мое все эти речи еще за месяц! То есть, я говорю, что нашему брату, хуторянину, высунуть нос из своего захолустья в большой свет – батюшки мои! Это все равно как, случается, иногда зайдешь в покои великого пана: все обступят тебя и пойдут дурачить. Еще бы ничего, пусть уже высшее лакейство, нет, какой-нибудь оборванный мальчишка, посмотреть – дрянь, который копается на заднем дворе, и тот пристанет; и начнут со всех сторон притопывать ногами. «Куда, куда, зачем? пошел, мужик, пошел!..» Я вам скажу… Да что говорить! Мне легче два раза в год съездить в Миргород, в котором вот уже пять лет как не видал меня ни подсудок из земского суда, ни почтенный иерей, чем показаться в этот великий свет. А показался – плачь не плачь, давай ответ.

У нас, мои любезные читатели, не во гнев будь сказано (вы, может быть, и рассердитесь, что пасечник говорит вам запросто, как будто какому-нибудь свату своему или куму), – у нас, на хуторах, водится издавна: как только окончатся работы в поле, мужик залезет отдыхать на всю зиму на печь и наш брат припрячет своих пчел в темный погреб, когда ни журавлей на небе, ни груш на дереве не увидите более, – тогда, только вечер, уже наверно где-нибудь в конце улицы брезжит огонек, смех и песни слышатся издалека, бренчит балалайка, а подчас и скрипка, говор, шум… Это у нас вечерницы! Они, изволите видеть, они похожи на ваши балы; только нельзя сказать чтобы совсем. На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом – подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя.

Но лучше всего, когда собьются все в тесную кучку и пустятся загадывать загадки или просто нести болтовню. Боже ты мой! Чего только не расскажут! Откуда старины не выкопают! Каких страхов не нанесут! Но нигде, может быть, не было рассказываемо столько диковин, как на вечерах у пасечника Рудого Панька. За что меня миряне прозвали Рудым Паньком – ей-богу, не умею сказать. И волосы, кажется, у меня теперь более седые, чем рыжие. Но у нас, не извольте гневаться, такой обычай: как дадут кому люди какое прозвище, то и во веки веков останется оно. Бывало, соберутся накануне праздничного дня добрые люди в гости, в пасичникову лачужку, усядутся за стол, – и тогда прошу только слушать. И то сказать, что люди были вовсе не простого десятка, не какие-нибудь мужики хуторянские. Да, может, иному, и повыше пасичника, сделали бы честь посещением. Вот, например, знаете ли вы дьяка диканьской церкви, Фому Григорьевича? Эх, голова! Что за истории умел он отпускать! Две из них найдете в этой книжке. Он никогда не носил пестрядевого халата, какой встретите вы на многих деревенских дьячках; но заходите к нему и в будни, он вас всегда примет в балахоне из тонкого сукна, цвету застуженного картофельного киселя, за которое платил он в Полтаве чуть не по шести рублей за аршин. От сапог его, у нас никто не скажет на целом хуторе, чтобы слышен был запах дегтя; но всякому известно, что он чистил их самым лучшим смальцем, какого, думаю, с радостью иной мужик положил бы себе в кашу. Никто не скажет также, чтобы он когда-либо утирал нос полою своего балахона, как то делают иные люди его звания; но вынимал из пазухи опрятно сложенный белый платок, вышитый по всем краям красными нитками, и, исправивши что следует, складывал его снова, по обыкновению, в двенадцатую долю и прятал в пазуху. А один из гостей… Ну, тот уже был такой панич, что хоть сейчас нарядить в заседатели или подкомории. Бывало, поставит перед собою палец и, глядя на конец его, пойдет рассказывать – вычурно да хитро, как в печатных книжках! Иной раз слушаешь, слушаешь, да и раздумье нападет. Ничего, хоть убей, не понимаешь. Откуда он слов понабрался таких! Фома Григорьевич раз ему насчет этого славную сплел присказку: он рассказал ему, как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него – лопатус, баба – бабус. Вот, случилось раз, пошли они вместе с отцом в поле. Латыньщик увидел грабли и спрашивает отца: «Как это, батьку, по-вашему называется?» Да и наступил, разинувши рот, ногою на зубцы. Тот не успел собраться с ответом, как ручка, размахнувшись, поднялась и – хвать его по лбу. «Проклятые грабли! – закричал школьник, ухватясь рукою за лоб и подскочивши на аршин, – как же они, черт бы спихнул с мосту отца их, больно бьются!» Так вот как! Припомнил и имя, голубчик! Такая присказка не по душе пришлась затейливому рассказчику. Не говоря ни слова, встал он с места, расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного вперед, засунул руку в задний карман горохового кафтана своего, вытащил круглую под лаком табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже какого-то бусурманского генерала и, захвативши немалую порцию табаку, растертого с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом к носу и вытянул носом на лету всю кучку, не дотронувшись даже до большого пальца, – и всё ни слова; да как полез в другой карман и вынул синий в клетках бумажный платок, тогда только проворчал про себя чуть ли еще не поговорку: «Не мечите бисер перед свиньями»… «Быть же теперь ссоре», – подумал я, заметив, что пальцы у Фомы Григорьевича так и складывались дать дулю. К счастию, старуха моя догадалась поставить на стол горячий книш с маслом. Все принялись за дело. Рука Фомы Григорьевича, вместо того чтоб показать шиш, протянулась к книшу, и, как всегда водится, начали прихваливать мастерицу хозяйку. Еще был у нас один рассказчик; но тот (нечего бы к ночи и вспоминать о нем) такие выкапывал страшные истории, что волосы ходили по голове. Я нарочно и не помещал их сюда. Еще напугаешь добрых людей так, что пасичника, прости господи, как черта, все станут бояться. Пусть лучше, как доживу, если даст бог, до нового году и выпущу другую книжку, тогда можно будет постращать выходцами с того света и дивами, какие творились в старину в православной стороне нашей. Меж ними, статься может, найдете побасенки самого пасичника, какие рассказывал он своим внукам. Лишь бы слушали да читали, а у меня, пожалуй, – лень только проклятая рыться, – наберется и на десять таких книжек.

Да, вот было и позабыл самое главное: как будете, господа, ехать ко мне, то прямехонько берите путь по столбовой дороге на Диканьку. Я нарочно и выставил ее на первом листке, чтобы скорее добрались до нашего хутора. Про Диканьку же, думаю, вы наслышались вдоволь. И то сказать, что там дом почище какого-нибудь пасичникова куреня. А про сад и говорить нечего: в Петербурге вашем, верно, не сыщете такого. Приехавши же в Диканьку, спросите только первого попавшегося навстречу мальчишку, пасущего в запачканной рубашке гусей: «А где живет пасичник Рудый Панько?» – «А вот там!» – скажет он, указавши пальцем, и, если хотите, доведет вас до самого хутора. Прошу, однако ж, не слишком закладывать назад руки и, как говорится, финтить, потому что дороги по хуторам нашим не так гладки, как перед вашими хоромами. Фома Григорьевич третьего году, приезжая из Диканьки, понаведался-таки в провал с новою таратайкою своею и гнедою кобылою, несмотря на то что сам правил и что сверх своих глаз надевал по временам еще покупные.

Зато уже как пожалуете в гости, то дынь подадим таких, какие вы отроду, может быть, не ели; а меду, и забожусь, лучшего не сыщете на хуторах. Представьте себе, что как внесешь сот – дух пойдет по всей комнате, вообразить нельзя какой: чист, как слеза или хрусталь дорогой, что бывает в серьгах. А какими пирогами накормит моя старуха! Что за пироги, если б вы только знали: сахар, совершенный сахар! А масло так вот и течет по губам, когда начнешь есть. Подумаешь, право: на что не мастерицы эти бабы! Пили ли вы когда-либо, господа, грушевый квас с терновыми ягодами или варенуху с изюмом и сливами? Или не случалось ли вам подчас есть путрю с молоком? Боже ты мой, какие на свете нет кушаньев! Станешь есть – объяденье, да и полно. Сладость неописанная! Прошлого года… Однако ж что я, в самом деле, разболтался?… Приезжайте только, приезжайте поскорей; а накормим так, что будете рассказывать и встречному и поперечному.

 

Пасичник Рудый Панько.

 

На всякий случай, чтобы не помянули меня недобрым словом, выписываю сюда, по азбучному порядку, те слова, которые в книжке этой не всякому понятны.

 

Бандура, инструмент, род гитары.

Батог, кнут.

Болячка, золотуха.

Бондарь, бочарь.

Бублик, круглый крендель, баранчик.

Буряк, свекла.

Буханец, небольшой хлеб.

Винница, винокурня.

Галушки, клецки.

Голодрабец, бедняк, бобыль.

Гопак, малороссийский танец.

Горлица, малороссийский танец.

Дивчина, девушка.

Дивчата, девушки.

Дижа, кадка.

Дрибушки, мелкие косы.

Домовина, гроб.

Дуля, шиш.

Дукат, род медали, носится на шее.

Знахор, многознающий, ворожея.

Жинка, жена.

Жупан, род кафтана.

Каганец, род светильни.

Клепки, выпуклые дощечки, из коих составлена бочка.

Книш, род печеного хлеба.

Кобза, музыкальный инструмент.

Комора, амбар.

Кораблик, головной убор.

Кунтуш, верхнее старинное платье.

Коровай, свадебный хлеб.

Кухоль, глиняная кружка.

Лысый дидько, домовой, демон.

Люлька, трубка.

Макитра, горшок, в котором трут мак.

Макогон, пест для растирания мака.

Малахай, плеть.

Миска, деревянная тарелка.

Молодица, замужняя женщина.

Наймыт, нанятой работник.

Наймычка, нанятая работница.

Оселедец, длинный клок волос на голове, заматывающийся на ухо.

Очипок, род чепца.

Пампушки, кушанье из теста.

Пасичник, пчеловод.

Парубок, парень.

Плахта, нижняя одежда женщин.

Пекло, ад.

Перекупка, торговка.

Переполох, испуг.

Пейсики, жидовские локоны.

Поветка, сарай.

Полутабенек, шелковая материя.

Путря, кушанье, род каши.

Рушник, утиральник.

Свитка, род полукафтанья.

Синдячки, узкие ленты.

Сластёны, пышки.

Сволок, перекладина под потолком.

Сливянка, наливка из слив.

Смушки, бараний мех.

Соняшница, боль в животе.

Сопилка, род флейты.

Стусан, кулак.

Стрички, ленты.

Тройчатка, тройная плеть.

Хлопец, парень.

Хутор, небольшая деревушка.

Хустка, платок носовой.

Цибуля, лук.

Чумаки, обозники, едущие в Крым за солью и рыбою.

Чуприна, чуб, длинный клок волос на голове.

Шишка, небольшой хлеб, делаемый на свадьбах.

Юшка, соус, жижа.

Ятка, род палатки или шатра.

 

Читати далі

Відгуки читачів про книгу:

Додати відгук
  • Користувач21.04.2015

    Корисність відгуку 1

    НЄ рьяльно класно блядь хто не лайкне то буде тибІ поняв чмо

  • Користувач21.04.2015

    Корисність відгуку 1

    Лайкну

  • Користувач21.04.2015

    Корисність відгуку 1

    Добре

  • Користувач21.04.2015

    Корисність відгуку 1

    Кльво дякую люди читайте І лайкнІть будьласка

  • Користувач21.04.2015

    Корисність відгуку -1

    Ж

  • Користувач21.04.2015

    Корисність відгуку -1

    Ж