Большие надежды

Жанр: Класична література

Правовласник: Мультимедийное издательство Стрельбицкого

Дата першої публікації: 2016

Опис:

 «Большие надежды» - роман известного английского писателя Чарльза Диккенса***. В центре сюжета произведения – история жизни молодого человека Филиппа Пиррипа, прозванного в детстве Пипом, чьи радужные надежды о карьере, положении в обществе и любви потерпели крах.  Роман имеет глубокую социально-философскую идейную направленность, автор критикует сытую обеспеченность и чопорность аристократов, акцентирует внимание на моральной деградации светского общества. Произведение «Большие надежды» является шедевром мировой литературной классики, оно было неоднократно экранизировано.

Диккенс Чарльз

Большие надежды

«Большие надежды» — роман известного английского писателя Чарльза Диккенса***. В центре сюжета произведения — история жизни молодого человека Филиппа Пиррипа, прозванного в детстве Пипом, чьи радужные надежды о карьере, положении в обществе и любви потерпели крах. Роман имеет глубокую социально-философскую идейную направленность, автор критикует сытую обеспеченность и чопорность аристократов, акцентирует внимание на моральной деградации светского общества. Произведение «Большие надежды» является шедевром мировой литературной классики, оно было неоднократно экранизировано.


Фамилия отца моего была Пиррип, а имя, данное мне при св. крещении, Филипп. Из этих-то двух имен еще в детстве вывел я нечто среднее — Пип, похожее на то и на другое. Так-то назвал я себя Пипом да и пошел по белому свету. — Пип да Пип, меня иначе и не звали.

Что отца моего действительно звали Пиррипом, в этом я могу сослаться на двух свидетелей: надпись на его надгробном камне и сестру мою, мистрис Джо Гарджери, вышедшую замуж за кузнеца. Так как я не помнил ни отца, ни матери и никогда не видал их изображений (они жили еще в дофотографическую эпоху), то детское воображение мое рисовало их образы, бессмысленно и непосредственно руководствуясь одними только их надгробными надписями. Очертание букв отцовской надгробной навело меня на странную мысль, что отец мой был плотный, приземистый и мрачный человек, с курчавыми черными волосами. Почерк надписи: «Тожь Джорджиана, жена вышереченного» привел меня к детскому заключению, что матушка моя была рябая и болезненная. Пять маленьких плит, по полутора фута длиною каждая, окружали могилу моих родителей и были посвящены памяти пяти маленьких братьев моих, умерших в раннем возрасте, не испробовав сил своих в жизненной борьбе. Этим маленьким могилкам я обязан убеждением, религиозно мною хранимым, что все они родились лежа на спине, заложив руки в карманы, и в продолжение всей своей жизни никогда их оттуда не вынимали.

Страна наша была болотистая и лежала вдоль реки, в двадцати милях от моря. Первое живое, глубокое впечатление… как бы сказать, пробуждение в жизни действительной, сколько я помню, я ощутил в один мне памятный, сырой и холодный вечер. Тогда я впервые вполне убедился, что это холодное место, заросшее крапивой — кладбище; что здешнего прихода Филипп Пиррип и Тожь Джорджиана, жена вышереченного, умерли и похоронены; что Александр, Варфоломей, Абрам, Тобиас и Роджер, малолетние дети вышереченных, тоже умерли и похоронены; что мрачная, плоская степь за кладбищем, пересекаемая по всем направлениям плотинами и запрудами, с пасущимся на ней скотом — болото; что темная свинцовая полоса, окаймлявшая болото — река; что далекое, узкое логовище, где рождались ветры — море, и что маленькое существо, дрожащее от страха и холода и начинавшее хныкать — Пип.

— Перестань выть! — раздался страшный голос и в то же время из могил близь церковной паперти приподнялась человеческая фигура. — Замолчи, чертёнок, не то шею сверну!

Страшно было смотреть на этого человека, в грубом сером рубище и с колодкой на ноге. На голове у него, вместо шляпы, была повязана старая тряпка, а на ногах шлёпали изодранные башмаки. Человек этот был насквозь промокший, весь забрызган грязью, обожжен крапивой, изрезан камнями, изодран шиповником; он шел прихрамывая, дрожал от холода, грозно сверкал глазами и сердито ворчал. Подойдя ко мне, он схватил меня за подбородок, щелкая зубами.

— Ай! не убивайте меня, сэр! — упрашивал я, в ужасе: — Ради Бога не убивайте меня, сэр.

— Как тебя зовут? — сказал человек: — живей!

— Пип, сэр.

— Повтори-ка еще, — сказал человек, пристально глядя на меня. — Не жалей глотки!

— Пил, Пип, сэр.

— Говори: где живешь? — сказал человек. — Укажи: в какой стороне?

Я указал на плоский берег реки, где виднелась наша деревня, окруженная ольховой рощицей и подстриженными деревцами, в расстоянии около мили от церкви.

Он поглядел на меня с минуту, потом схватил меня, довернул вверху ногами и вытряс мои карманы. В них ничего не оказалось, кроме ломтя хлеба. Он так сильно и неожиданно опрокинул меня, что в глазах у меня зарябило, все окружавшие предметы завертелись и шпиль церкви пришелся, как раз, у меня между ногами. Когда церковь очутилась за прежнем месте, я сидел на высоком камне, дрожа от страха, а он жадно уничтожал мой хлеб.

— Ах, ты, щенок! — сказал он, облизываясь: — какие у тебя, брат, жирные щеки.

Я думаю, они действительно были жирны, хотя в то время я был мал не по летам и некрепкого сложения.

— Черт возьми! отчего бы мне их не съесть? — сказал страшный человек, грозно кивая головой: — да, я, кажется, это и сделаю.

Я выразил искреннюю надежду, что он этого не сделает, и еще крепче ухватился за камень, за который он меня посадил, частью для того, чтоб не упасть с него, частью, чтоб удержаться от слез.

— Ну, так слушай! — крикнул он: — где твоя мать?

— Вот, здесь, сэр, — сказал я.

Он быстро взглянул в ту сторону, отбежал немного, приостановился и оглянулся.

— Вот, здесь, сэр, — несмело пояснил я: — «Тожь Джоржиана». Это моя мать.

— А! — сказал он, возвращаясь. — А это твой отец похоронен возле матери?

— Да, сэр, — сказал я: — он тоже был здешнего прихода.

— Гм! — пробормотал он в раздумье. — У кого же ты живешь — может быть, я тебя оставлю в живых, на что еще не совсем решился?

— У сестры, сэр, мистрис Джо Гарджери, жены кузнеца, Джо Гарджери, сэр.

— Кузнеца, гм! — сказал он и взглянул на свою ногу.

Мрачно посмотрев несколько раз то на меня, то на свою ногу, он еще ближе подошел ко мне, схватил меня за обе руки и тряхнул изо всей силы. Глаза его были грозно устремлены на меня, а я беспомощными взорами молил его о пощаде.

— Ну, слушай, — сказал он: — дело идет о том: оставаться тебе в живых или нет? Ты знаешь, что такое напилок?

— Да, сэр.

— Ну, и знаешь, что такое съестное?

— Знаю, сэр.

Читати далі
Додати відгук