Отголосок: от погибшего деда до умершего

Опис:

Вина и прощение — два мощнейших жизненных мотиватора, справиться с которыми психологически тяжело. Именно это предстоит героям романа — молодому немецкому юристу Марте фон Вайхен и украинскому физику Марату Шевченко. Чем связаны их жизни, такие разные? Что им предстоит узнать о себе, о своих родственниках, о вине и прощении; справятся ли они с правдой? Об этом вы узнаете на страницах романа Ларисы Денисенко «Отголосок: от погибшего до умершего деда».

Аннотация

Вина и прощение — два мощнейших жизненных мотиватора, справиться с которыми психологически тяжело. Именно это предстоит героям романа — молодому немецкому юристу Марте фон Вайхен и украинскому физику Марату Шевченко. Чем связаны их жизни, такие разные? Что им предстоит узнать о себе, о своих родственниках, о вине и прощении; справятся ли они с правдой? Об этом вы узнаете на страницах романа Ларисы Денисенко «Отголосок: от погибшего до умершего деда».


Лариса Денисенко

Отголосок от погибшего деда до умершего

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Не знаю, для кого как, но для меня ощутима разница между дедом, который погиб во время Второй мировой войны, и дедом, который умер в 2011 году. На первый взгляд — существенной разницы нет, потому что в сухом остатке мы имеем двух умерших дедов.

Но если углубиться в этот вопрос, начинаешь понимать, что тот дед, похороненный в 43-м, был молодым, сметливым, идеалистичным, но недальновидным двадцатипятилетним юношей, который погиб в чужом краю, оставил вдовушкой бабку, умершую в семидесятом году прошлого века. А также сиротами двух ребятишек. Один из которых был моим отцом. А второй — моей теткой. На могилу этого деда меня и моего брата родители однажды возили. Помню, было это весной. И нас слишком тепло одели, думали, что в эту пору там свирепствуют холода. На самом деле там было теплее, чем в Берлине, и мы чуть не упарились в своих пуховиках.

Мы помолились за упокой души деда, потом я начала петь Интернационал, но мать прервала меня. Тогда я слегка пожурила деда за то, что он поверил бредням Гитлера, потому что нельзя верить мужчинам маленького роста с такой ужасной прической и усами; а еще мы с Манфредом (это мой брат) положили на могилу деда бумажный самолетик, который, на самом деле, сделал Манфред. Но подарили мы его от нас двоих. Манфред сначала упирался, он предлагал мне подарить деду — галстук (из тех соображений, что это нормальный подарок для мужчины, пусть даже и умершего) или любимый роман деда (это было коварно со стороны Манфреда, потому что никто из нас двоих не знал, умел ли дед вообще читать, что уж говорить о его любимых книжках или музыке). Я успела возмутиться, но не успела выразить свое возмущение — отец пресек шалости Манфреда одним лишь взглядом.

Наш отец — федеральный судья. А для того чтобы заслужить признание сторон процесса, коллег, полити-кума и общества, ты должен научиться не только убедительно говорить, но и, что возможно важнее, убедительно смотреть. Благодаря этому умению своего сына дед получил от нас, своих внуков, один единственный подарок.

В отличие от того деда, этот дед, умерший уже теперь, вряд ли был идеалистичным, невозможно себе представить идеалиста, которому исполнилось девяносто четыре года. Хотя — как знать. Проблема заключалась даже не в этом. Проблема заключалась в другом: я не знала, что дед не погиб тогда, в сорок третьем. Я не знала, что это не он оставил вдовушкой свою жену, а детей — сиротами, а как раз она оставила его вдовцом. И меня это поразило. Уши горели, будто крошечные беспризорные детишки развели в них костер, чтобы не замерзнуть, и что-то жарили, чтобы не умереть с голоду.

В тот день я зашла к родителям — полить цветы. Я ненавижу поливать цветы (причина этой ненависти мне так же неизвестна, как и причина моего отвращения к вытиранию пыли), но я очень ответственная. Родители поехали поддержать Манфреда на конкурсе архитектурных проектов, в Баварию. Манфреда это бесило. Но он был не из тех редких людей (я, например, знаю только двух адвокатов), которым удавалось изменить решение, принятое отцом. Итак, они уехали. Ну а я должна была присмотреть за родительскими цветочками, а еще выгуливать Тролля, таксу Манфреда. Если честно, то Тролля должна была выгуливать Бриг, жена Манфреда. Но она, хоть и не поехала поддержать его вместе с родителями, ухитрилась уехать к подруге на свадьбу. С Манфредом они повздорили по поводу того, какое событие является действительно неповторимым: свадьба Амалии или Баварский конкурс проектов коттеджей. Манфред утверждал, что, насколько он знает Амалию — второй свадьбы с ее непосредственным участием нам не миновать, потому что она очень легкомысленная и пялится на мужские задницы даже тогда, когда ест ванильный крем, когда ей делают прививку и даже когда целуется с этим «ее несчастным почтимужем»! А вот Баварское общество архитекторов не будет его дожидаться, в следующем году конкурсные приоритеты и требования могут быть другими, кроме того, на этот раз у него есть все шансы победить.

Бриг на это отвечала, что в следующем году баварские архитекторы обязательно будут проводить очередной конкурс палаток, собачьих будок, скворечников, коттеджей или еще какого-нибудь хламовника и что Манфред туда опять потащится, и она уверена, что его «идиотский скворечник» обязательно победит, потому что его выберут «идиотские скворцы». А вот Амалия не из тех женщин, которые только то и делают, что вступают в брак. Еще она сказала, что Манфреду должно быть стыдно за такие подлые мысли об Амалии. Еще: если он так думает об Амалии — ясное дело, точно так же он думает и о ней, Бриг, именно поэтому они живут вместе три года, так и не поженившись. Она так и знала, что он специально подставляет свою задницу под нос Амалии всякий раз, когда Амалия целуется со своим женихом. И это отвратительно! А еще она сказала, что бело-голубое платье подружки невесты, по последней моде, ей чрезвычайно к лицу. Я думала, что она еще что-то скажет. Манфред тоже. Но Бриг стала собирать свой чемодан. А Манфред — свой. В итоге, они пришли к согласию, что дело «неповторимость свадьбы Амалии V. неповторимость Баварского архитектурного конкурса» решит следующий год. И поспорили на бутылку рейнского. Я разбила. Если бы им была нужна моя юридическая консультация, я бы сообщила им, что обе ставки сомнительны. Но люди привыкли больше доверять букмекерам, чем нынешним юристам. Иногда я их прекрасно понимаю.

Поэтому на мои плечи свалились обе проблемы — и цветы, и Тролль. Вторую проблему я решила очень быстро, взяла Тролля с собой в родительскую квартиру. Он выгулялся, стащил с подноса мой бутерброд с ветчиной, выплюнул огурец и, похоже, вообще прекрасно себя чувствовал — валялся на ковре и восторженно повизгивал, грызя ножку кресла. А когда она ему надоедала — принимался за бахрому от покрывала, обессиленно свисавшего до самого пола. Утомленное покрывало серого цвета. Я не ругала и не воспитывала Тролля, потому что это была не моя собака. Хотя меня и подмывало дернуть его за хвост. Но — нет. Приучишься ругать братниных собак, потом станешь шпынять его детей.

На то, что звонит телефон, я не обратила никакого внимания. В конце концов, поливать цветы я обещала. А отвечать на телефонные звонки — нет. А потом явился герр Олаф Кох. Я сразу его узнала, как только он закашлял в домофон. Олаф Кох никогда не курил (по крайней мере, я этого не видела, и Манфред тоже), но каждую свою фразу (даже приветствие) он начинал, предварительно прочистив горло кашлем. Чем-то это напоминало оперного певца, хотя я понимаю, что это странная ассоциация. Пришлось ему открыть. Это наш семейный Поверенный. В нашей семье не принято держать поверенных на крыльце. Не знаю, кто положил начало этой традиции, но все ее придерживались. Кроме того, он так просто не уйдет. Если уж дотащился до нас. Берлин — город больших расстояний.

Для Олафа Коха (надо сказать, что обычно он предупреждал о том, что зайдет, поэтому его визит был для меня неожиданным) мать готовила большую чашку кофе с обезжиренным молоком и непременные сладости с вишнями на белом блюдце. Отец учился с ним в университете и всегда говорил о нем, что Олаф никогда не жаждал лавров выдающегося юриста и блестящей карьеры. «Всю жизнь он работает поверенным, и мне кажется, что я остаюсь самым важным из его клиентов». Когда я была маленькой, я думала, что в юридической иерархии поверенные занимают места дворников. И удивлялась. А по поводу того, что Олаф Кох не лез из кожи из-за должности федерального судьи (а отец лез, еще и как!), я думала: с такой фамилией трудно быть амбициозным, все равно ты будешь проигрывать печально известной палочке.

Итак, Олаф Кох вошел в родительскую гостиную. Он рассматривал меня с неуверенностью и недоверием. В его файловых документах по поводу нашей семьи было записано следующее: семья фон Вайхен. Йохан фон Вайхен, 1940 г. р., его честь федеральный судья; Агнес фон Вайхен (в девичестве Барт), 1951 г. р., дизайнер. Дети: Манфред (1974 г. р.) и Марта (1976 г. р.) фон Вайхен. В его сознании я как была, так и остаюсь ребенком фон Вайхен. И он поверить не мог в то, что у ребенка могут быть седые волосы (у меня ранняя седина, унаследовала по материнской линии). Свою седину я не закрашиваю, мне нравится иметь вид женщины, за сединой которой угадывается богатое событиями прошлое.

Для Олафа Коха Манфред фон Вайхен не читался как — Манфред фон Вайхен, 1974 г. р., архитектор; Марта фон Вайхен не читалась как — Марта фон Вайхен, 1976 г. р., доктор права, преподаватель. Да, кто-то должен был пойти по стопам отца. Манфреду повезло, в детстве он продемонстрировал (и не уставал демонстрировать постоянно) ярко выраженный талант. Надо сказать, что благодаря своему проявившемуся в детстве таланту Манфред всю жизнь экономит на подарках. У меня дома есть коридор Манфреда, он ведет в столовую. На полках стоят созданные и подаренные им скульптуры и макеты, на стенах — его же картины, около арки, которая служит входом, пристроилась такса-стойка, там я поселила несколько пар тапок, сухой камыш, влажные салфетки и вазочку с орешками: такса-стойка — многоуровневая. Моделью послужил Тролль.

Меня же в детстве интересовали взаимоотношения полов, права сексуальных меньшинств, олимпийская символика, Микки-Маус, Вторая мировая война, а также история в целом. Не знаю, что именно из этого перечня убедило родителей в том, что у меня склонность к юриспруденции, лично я ставлю на пройдоху Микки. Я не работаю судьей, я не работаю адвокатом или прокурором. Я преподаю в университете. И моя работа мне нравится. Хотя адвокатская лицензия у меня есть, можно сказать, что это мой подарок отцу.

Своих детей у герра Коха не было. Но он определил для себя, как с ними нужно общаться. Он показывал пальцами «козу-дерезу», а еще делал «бип», нажимая на нос. И улыбался нервной улыбкой, которая перестала вызывать у меня слезы, когда мне исполнилось шесть лет. До этого же, завидев улыбку герра Коха, я начинала отчаянно визжать. А мать вечно извинялась перед ним за меня. Манфред улыбки Коха не боялся, он был занят тем, что рисовал его портрет. За годы детства мой брат создал пятьдесят портретов нашего поверенного. Как-то отец решил подарить «милому Олафу» эти портреты. Но мать запретила. Я, конечно же, понимаю ее мотивацию. На портретах улыбающийся Олаф Кох в своей традиционной широкополой шляпе был похож на киношный образ маньяка. Хотя у меня есть некоторые сомнения по поводу того, что герр Кох узнал бы в них себя. Где эти портреты сейчас — я не знаю. Может быть, мать их хранит, чтобы пугать ими своих будущих внуков.

Жена герра Коха — Агата Райс, осталась на своей британской девичьей фамилии. Она была «серьезным ученым», изучала крыши Стокгольма, вычисляя места, где теоретически и практически мог обитать Карлсон. Крыши столицы Швеции она знала намного лучше, чем тело собственного мужа, о чем неоднократно без тени стеснения упоминала в разговоре с моей матерью, не обращая внимания на Манфреда, который ее рисовал, и на меня. Благодаря Агате Райс Манфред научился замечательно вырисовывать женские ноги под любым углом.

Кроме того, я знаю, что однажды (возможно, были и другие попытки, но наверняка я знаю только об этом случае) Агата предложила моей матери амур де труа. Я не знаю, как отреагировала на это Агнес фон Вайхен, потому что мать заметила мое присутствие и отправила меня в детскую. Теперь мне остается только догадываться: было ли у них что-то или нет. Подслушивать под дверью я не осмелилась. Впрочем, ставлю на последнее, принимая во внимание собственнические инстинкты моей матери. Конечно, это могло потешить самолюбие моего отца. Но для его самолюбия осознание того, что его хочет фрау Райс, было уже достаточным и не нуждалось в практическом подтверждении.

«Марта, Марта. А где господин судья?» — спросил у меня Олаф Кох, безуспешно пытаясь стряхнуть с себя Тролля, который сообразил, что поверенный интереснее, чем ножки кресла и бахрома от покрывала. Кох не заметил, как автоматически сделал в мою сторону «козу-дерезу», я давно на это не реагировала. «Родители в Баварии. Поехали поддержать Манфреда». «Так. Значит, их нет?» «Они как Бог, — заметила я. — Всегда с нами, даже если не рядом». «Как Бог», — повторил господин Кох. Я заметила, что он принес с собой что-то квадратное в большом свертке. Тролль тоже это заметил и принялся обнюхивать. «Сделать вам кофе?» — предложила я. Вид у Коха был беспомощный. «Да, если можно, — ответил он. И добавил как-то совсем уж загадочно: — Уж придется». Как будто более мерзкого кофе, чем тот, что могу сварить я, он никогда не пил.

Когда я вернулась с кофе, Олаф Кох вместе с Троллем расположились в кресле. «Согнать?» — спросила я. Кох смотрел на чашку с кофе. Я поняла, что сейчас он пытается связать глагол «согнать» с напитком. Тогда я поставила чашку на стол, подвинула ее ближе к креслу, а Тролля взяла на руки. Тролль вывернул уши. Не знаю, что это у него значило: он то ли радовался, то ли сердился. Тролль не очень шедр на эмоции, для нормального общения и понимания ему вполне хватает этих двух. Может, и мне стоит попробовать? Кох посмотрел себе на колени так, как будто у него что-то отсекли. «Олаф (года три назад он предложил, чтобы мы с Манфредом обращались к нему по имени), что-то случилось?» Тролль, по-видимому, решил, что где-то рядом озеро, потому что начал болтать лапками в воздухе, как будто собирался сделать заплыв.

«Я не могу с ними связаться со вчерашнего дня». Я пожала плечами, я не настолько тоскую по семье, чтобы звонить им по телефону каждый день. Олаф подумал, что я не поняла, о ком идет речь. «Я имею в виду твоих родителей». «У них очень насыщенные дни. Манфред наверняка отключил телефон. Не думаю, что он хочет, чтобы ему трезвонила Бригитта и сообщала, какое платье на Амалии, с кем танцует она сама и кто пытается ее соблазнить, нормальный ли вид у священника и какими цветами украшен зал. Отец сейчас в отпуске, не удивлюсь, если он не взял с собой мобильный. А мать хотела проведать кузину, раз уж они оказались в Баварии, поэтому ее потребность контролировать и общаться удовлетворяет «малышка Розамунда» и три ее дочери».

«У меня были предчувствия», — сказал Олаф. Сейчас он был похож на детектива из старых американских сериалов, который подозревает в совершении преступления всех, кроме своей сварливой жены. И не потому, что она так уж невинна, а потому, что он никогда не осмелится учинить ей допрос. Троллю тоже так показалось, поэтому он перестал изображать из себя пловца, спрыгнул на пол и принялся громко лаять. Когда я смотрю на Тролля — диву даюсь, как можно быть таким самоуверенным, с такими кривыми и короткими лапами? Хотя, люди такие мне встречались...

Я решила, что могу положить руку на плечо нашего верного поверенного. Лично я не люблю, когда касаются моей спины или плеч, но как еще можно продемонстрировать сочувствие и понимание? «Я могу чем-то помочь, Олаф?» Он посмотрел на мою руку так, будто ему нарастили лишний орган или он обнаружил на своем теле раковую опухоль. Я убрала ее. Руку-опухоль-лишний орган. Я его понимала. «У меня были предчувствия, что это случится именно тогда, когда никого не будет в городе. Йохан.... Помочь? Марта, в принципе, да, ты можешь помочь. Мне нужно выполнить кое-какие обязанности. Я должен оставить эти вещи. В свертке. Ну и поставить в известность семью. Кто бы мог подумать, что он... Все права, в конце концов, принадлежат мне. То есть доверены мне. Поэтому я должен распорядиться... Ты не думай, что я этого хотел. Йохан сам мне все отписал». Олаф говорил это так, будто отец лишил меня с Манфредом наследства в пользу Олафа Коха.

«Я и не думаю», — заверила его я. И соврала, потому что я успевала подумать сразу о нескольких вещах. Олаф не обрадовался тому, что я не думаю. Но, поскольку он молчал, я коснулась свертка. «Олаф, а я могу?» «Да», — сказал он. И выпал из кресла, как маленький птенчик из гнездышка. Беспомощно. Сейчас его сожрет злая киска.

Вместо этого его облизала сумасбродная собака. «Надо сначала научиться летать», — буркнула я. Но мою руку со свертка он убрал решительно. И собственноручно распотрошил его.

Библия. Широкополая черная шляпа с какими-то прядками по бокам. А, это, наверное, хасидское. Самоучитель иврита. Папка бело-голубого цвета. Я вспомнила, что платье подружки невесты, в которое, по-видимому, сегодня одета Бриг, именно в таких тонах. Эта папка — тоже подружка невесты.

«Это что?» «Вещи твоего деда». «Деда?» «Да». «Моего деда?» «Именно так». «Деда по какой линии?» «Йохана и Эльзе». «И где они были все это время, эти вещи? С сорок третьего?? Больше шестидесяти лет». «У твоего деда». «Что?»

«Марта. Ты можешь сесть? Спасибо. Дело в том, что сегодня в 4:45 утра умер твой дедушка. Вот ты снова вскочила... Садись, очень тебя прошу, мне неудобно с тобой разговаривать, когда я нахожусь в кресле. Это только скворцы весело поют, сидя в скворечнике. Возможно, потому что его крепят к дереву. Кроты не поют, так ведь? Садись. Кроме того, что это — веселое известие, ты еще и вымахала до 178, немного высоковата. Умер твой дед — Отто фон Вайхен, единственный сын барона фон Вайхена. В возрасте девяноста четырех лет. От рака позвоночника». «Олаф, в 1989 году, весной, мы ездили в СССР, и я молилась на могиле деда. Думаете, мне это приснилось? Того самого деда, который, как вы говорите, умер сегодня в 4:45». Мой дед не погиб во время Второй мировой войны. Мой дед умер сегодня. А еще он был евреем-хасидом. Чушь!

Герр Кох простучал пальцами по ручке кресла несколько тактов марша. Я пыталась понять, какого именно марша и почему я решила, что это марш, но сбилась с ритма. Потому что вдруг обратила внимание на то, что у Коха длинные и сильные пальцы. Он был маленького роста, и его руки почти полностью утопали в рукавах рубашек, пиджаков и джемперов. У него не было личного портного, и, в отличие от моего отца, который как раз имел хорошее телосложение, не шил костюмы и рубашки на заказ, поэтому фабричные вещи оказывались всегда пусть хоть немного, но великоваты для него. Сейчас было почти лето, поэтому он был в рубашке с короткими рукавами. Я никогда не видела Олафа Коха летом.

«Марта, такое случается. Ты тогда могла подумать, что СССР не будет? А будет, например, такое государство, как Казахстан? Хотя ты была ребенком, и, по-видимому, это тебя не интересовало. Ты была в стране, которой уже не существует. И молилась на могиле деда, который умер только сейчас. Иногда о важных вещах узнаешь спустя какое-то время. А часто и вообще не узнаешь. И еще неизвестно, что лучше».

«Олаф, это был марш? Вы сейчас отстучали пальцами». «В определенном смысле. Это Хорст Вессель[1]». «Народничество. Интересно, дед любил этот марш? Тот дед, который умер тогда, скорее всего, любил. А этот, который умер сегодня?» «Не знаю. С ним невозможно было общаться. Именно невозможно, а не трудно». «Он был агрессивным?» «Марта, поговори с Йоханом. На самом деле, я навещал твоего деда в соответствии с контрактом раз в полгода. И воспоминания об этих посещениях не из приятных. Йозефа я информировал о каждом моем визите. Не могу сказать, что меня это тяготило, в конечном счете, такова уж моя работа, но я втайне радовался, что не имею с этим человеком никакой родственной связи. Твой дедушка был больным. Сейчас я не имею в виду рак, который его сломил. Он болел им меньше года. Я говорю о другой болезни. Возможно, это был рак души. Изо рта у него постоянно свисала тонкая и длинная ниточка слюны, как будто неведомый паук плел в его пасти кружевную западню и охотился за его языком или за гландами. Выжидал, пока они отпадут. Твой дед любил разговаривать. Но он говорил на таком языке, что понять его было невозможно. Точно так же он писал. Посмотри на его записи, они в папке».

Я подумала, что до сих пор и не подозревала о поэтичности Олафа Коха, точно так же, как и о длине и силе его пальцев. Может, поэтичность Олафа Коха неразрывно связана с летом? Мое чрезмерное концентрирование на Олафе свидетельствовало о том, что известие о деде было для меня фактически убийственным, я просто не могла в это поверить.

Несколько листочков выпало мне на колени. Среднего объема тетрадь сползла на пол, Тролль мгновенно припал к ней носом. Я легонько топнула ногой, пес глянул на меня с обидой. Но отошел. Еще бы. Тридцать девятый размер ноги выглядит, как небольшая, но мощная собака! «Это иврит?» «Нет. Если бы. Это — непонятно что. Совпадает несколько знаков, вот и все. Но твой дед был убежден в том, что пишет и общается на иврите». «Значит, мой дед был евреем». «Марта, твой дед был немецким бароном. И ты об этом прекрасно знаешь». «Вы хотите сказать, Олаф, что мой дед был немецким бароном, который иногда ходил в хасидской шляпе с прядками и был убежден в том, что общается на иврите? Не думаю, что это расценивалось как забавное чудачество даже тогда, когда он родился. Я уже не говорю о тридцатых и сороковых годах двадцатого века. Или вы хотите сказать, что у немцев-аристократов поощрялись такая одежда и такое поведение?»

Читати далі
Додати відгук