Как пальцы в воде. Часть 2

Опис:

Эта книга — продолжение остросюжетной детективной истории «Как пальцы в воде», написанной мастером детективного жанра Виолеттой Горловой. На этот раз читателей ждут еще более интригующие и загадочные повороты сюжета, мистические перипетии и ошеломляюще непредсказуемая развязка. После убийства своей приятельницы, журналистки Лоры Кэмпион, и странной кончины профессора Алана Биггса частный детектив Марк Лоутон направляется во Францию, чтобы расследовать давнюю смерть актрисы Мишель Байю. Перед детективом стоит непростая задача, ведь с момента убийства прошло двадцать два года! Однако неожиданно Марк получает анонимное письмо с подсказкой. Только кто его автор: друг или враг? «Как пальцы в воде — 2» — это настоящая находка для поклонников современного детектива и любителей острых приключений и интриг.

И змеелов погибает от укуса змеи.

Восточная мудрость

Стрела не всегда долетает до цели, потому что у разных стрелков разные силы.

Таково древнее правило.

Конфуций «Суждения и беседы»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Не знаю, как другие, но я в Париже себя ощущаю аутсайдером, несмотря на то что здесь бывал неоднократно и французский язык знаю неплохо. Будучи любителем разнообразия во всем, в этом городе я излишне консервативен в вопросе проживания, предпочитаю останавливаться в тех местах, в которых мне было достаточно комфортно во всех отношениях.

Как-то собираясь по одному делу во Францию, я поведал Лоре о своем комплексе неуверенности, и та постаралась меня вылечить от этого. Журналистка была знакома кое с кем и дала мне рекомендации для заселения в отель «Costes», расположенный на улице Сент-Оноре, сразу за Вандомской площадью.

Почему такие сложности? Потому что «Costes» — обитель топ-моделей, топ-дизайнеров и других «топ», имеющих самое непосредственное отношение к шоу, под названием Мода. Этот бизнес создает вселенскую иллюзию, по своей сути, не такую уж важную и значительную. Но немалая часть человечества благоговейно верит в эту несбыточную мечту, грезит о ней, бесконечно вкладывая средства: на диеты и липосакцию, чтобы быть стройнее и сексуальнее; на пластику, чтобы быть красивее и моложе; на одежду, чтобы прикрыть недостатки и приоткрыть достоинства… Люди холят и лелеют свое тщеславие любым способом, который даже не всегда могут выбрать сами, это делают за них всемогущее СМИ.

Удивительно, но даже веб-сайт этого отеля — уже загадка, больше интригующая, чем информирующая. В последний свой приезд, более двух лет назад, увидев впервые творение дизайнера Жака Гарсия, я вошел в ступор: роскошный дворец с куртуазными интерьерами в красных тонах, антиквариатом и статуями Будды. Такое оформление называют стилем Наполеона Третьего, хотя я не знал, да и сейчас не знаю, что характерно для этого дизайна, но в таких вопросах привык верить специалистам.

На первом этаже отеля располагаются обеденные залы и холлы, окружающие внутренний дворик. Путь в ресторан преграждает шеренга высоких амазонок в черном, бросающих на входящих высокомерные взгляды. От этих девиц невозможно дождаться приглашения «присесть за столик», их сообщения: «все забронировано», — постоянны во времени и в пространстве. Но даже если повезет заказать столик — придется простоять в ожидании минут сорок, в то время как эти же девушки с ослепительными улыбками будут встречать тех, кому повезло больше. Сюда приходят с огромными собаками, ставшими трендовым аксессуаром. Здесь правят бал шикарные жители планеты, и если вы к ним не относитесь — лучше быть подальше от этого места, иначе ваша самооценка упадет до нуля. Что говорить, если даже швейцары в этом отеле имеют модельную внешность?

Меню ресторана «Кортес «отнюдь не может похвалиться особыми гастрономическими яствами, но здесь приветствуется здоровое диетическое питание с акцентом на овощное изобилие.

Находясь в такси, следовавшего в отель, я рассуждал, существует ли там до сих пор антураж ошеломительного богатства. Впрочем, я был благодарен «Кортесу»: он помог мне избавиться от некоторых своих комплексов и заметно повысить собственную самооценку. И сейчас останавливаться в этой гостинице мне было вполне комфортно. Кроме того, грел душу еще один, не менее важный аспект: мое пребывание в этой эксклюзивности частично оплачивает Элизабет. Как все же замечательно благоволение сильных мира сего, в особенности, если ничего для этого не нужно делать, за исключением своей работы!

В Париже, к моей радости, жил и работал человек, к которому я мог обратиться за помощью, и мне уже приходилось это делать. К тому же здесь, в первом округе Парижа, где находится и «Кортес», работает инспектор Венсан Шюйо, хороший приятель и коллега сотрудника службы безопасности компании «Старлингтон энд Парк». Когда-то инспектор Шюйо и следователь отдела внутренних расследований компании Рене де Морней учились в полицейской школе Канн-Эклюз. Я звонил Венсану из Англии, дабы убедиться, что он сейчас в Париже и сможет со мной встретиться. Благодаря щедрости Минервы, не имеющей привычки скаредничать в важных делах, я мог пригласить Шюйо в какое — нибудь пафосное заведение, впрочем, как выяснилось из нашего с ним телефонного разговора, кухня в «Кортес «ему уже поднадоела!

Да, в этом городе ничего не делается бескорыстно. (А разве в каком-то другом месте процветает альтруизм?) Два года назад я расследовал одно дело, связанное с шантажом и мошенничеством, и, прилетев в Париж, пригласил Венсана на ужин в «Arpege». Несмотря на то что заведение находится в претенциозном седьмом округе, дресс-код в нем отсутствует; интерьер там простой, без помпезности, персонал тоже не страдает снобизмом и высокомерием, не принимая вас априори за ковбоя из Техаса или деревенщину из Омахи. Но… звездные в «Arpege» — еда и цены! Когда я предоставил счет за наш ужин с инспектором (средняя цена овощного меню около 240 евро!) миссис N, даме далеко не бедной, та, удивленно приподняв брови, посмотрела на меня так, что я уже был готов заложить свой коттедж для оплаты этой злополучной трапезы. Но тогда этот счет мне милостиво простили, заметив, что нужно быть скромнее в своих гастрономических вкусах.

Очень сложно быть в Париже поскромнее. Но собрав волю в кулак и включив прагматичность, коей меня природа явно обделила, я еще из дома позвонил в «Chez I'Ami Louis», чтобы заказать столик на сегодняшний вечер. В деревянных стенах «Луи «всего пятьдесят мест, и нужно хорошо постараться, чтобы занять два из них. В этом винтажном месте невозможно устоять перед очень сочным и вкусным цыпленком (poulet) ценою в семьдесят евро, а отличная фуа-гра поражает своими немаленькими размерами. И особенно меня устраивает (надеюсь, Венсана-тоже), что в этом месте встреч театральной богемы отсутствует помпезность, которую обыватель, вроде провинциального частного детектива, чаще старается избежать.

Поселившись в самом скромном, но вполне уютном номере, я позвонил Венсану и оговорил с ним время нашей встречи: восемь часов вечера его устраивало, выбор ресторана — тоже. Может, он себя тоже мнит знаменитостью?

В ожидании вечера я решил немного перекусить в «Бургер Кинге», предвкушая предстоящее чревоугодие. А возвратившись в отель, я позвонил Фрэнку, но у того информации для меня пока не было. Затем просмотрел репертуар парижских театров на ближайшее время, однако ни в одном из них я не обнаружил актрису Кристель Ферра, оказывается, она служила в труппе театра «Алфавит», обосновавшегося в Ницце. Что ж, когда Фрэнк присоединится ко мне, мы посмотрим игру этой талантливой актрисы. Удовлетворенно и облегченно вздохнув, я с огромным удовольствием сделал то, о чем мечтал с самого утра: лег спать.

Когда я проснулся, было уже шесть вечера. Я принял душ, чуть профилировал свою отросшую щетину и надел демократичный костюм в стиле «мужчине некогда», в сдержанном тоне — «соль с перцем «от Viktor Rolf. Зеркало мне слегка польстило: в нем не отразилась ожидаемая мною припухлость век и помятость лица-нередкие последствия полуденного сна, вечерних излишеств и общей «зашлакованности» организма.

Портье любезно вызвал мне такси, и вскоре я был на Рю де Вер-Буа, в старом квартале 3-го округа.

Выбрав в качестве аперитива не самое респектабельное вино, я медленно его потягивал в ожидании Венсана. Оценив приятное, с легкой кислинкой послевкусие, я мысленно дал себе слово — быть сегодня с Бахусом на «вы», затем прочитал молитву, чтобы и Венсан был скромен в своих гастрономических фантазиях.

Шюйо пришел ровно в восемь. Похоже, он собирался в классический «от-кутюр «Relais» с песнями Коула Портера и фильмами Фреда Астера, где клиентура — воплощение шика, обитатели Нейи из разряда В.С.В.G (bon chic, bon genre, элегантный мужчина, элегантная женщина). Но шикарный наряд не очень ладно сидел на плотной фигуре Венсана. Круглая голова с залысиной и слишком простое лицо, слегка «вышедшее из берегов», не самый удачный «верх» для утонченного жемчужно-серого костюма. Шюйо был похож на полнокровного и щекастого мясника или, быть может, повара. Чтобы понять, какой образ будет органичнее, я мысленно представил инспектора поочередно с коровой, большим тесаком и огромным тортом. В результате «победил» кондитер.

Венсану было далеко за сорок, хотя выглядел он моложе своих лет. На самом деле инспектор не был полным; возможно, небольшая толика лишнего веса отложилась в его лице и шее, но он обладал крепкой мускулатурой, однако из-за своего невысокого роста казался тяжеловесным и чуть неуклюжим. Мужчина мне нравился, может потому, что несмотря на свою работу, он до сих пор верил в идеалы добра, справедливости и любви. Шюйо мне казался по-настоящему человечным полицейским, насколько это позволяла инспектору его профессия. Как мне было известно, он никогда не был женат и не имел детей. Хотя, глядя на него, поверить в это было сложно.

Поприветствовав меня низким прокуренным голосом, Венсан присел за столик. Он бросил курить несколько лет назад и, по-видимому вследствие этого, чуть округлил свою физиономию, заменив сигареты карамелью и другими сладостями. От этого наркотика мужчина так и не смог избавиться и теперь, как он мне сам рассказывал, не знал, какое из двух зол меньше и какая смерть предпочтительнее(!): от рака или от тяжелой формы сахарного диабета; но принятые законы, ограничивающие курение, сделали выбор вместо него.

По заведенной традиции мы решили вначале поесть, а затем поговорить о моем деле. В действительности получилось наоборот. О моем расследовании мы начали говорить незаметно и практически сразу.

Обойдя своим вниманием салаты (здесь они не особо примечательны), мы заказали знаменитого цыпленка и красное вино. Я облегченно вздохнул, но обрадовался слишком рано. Венсан решил еще осилить pommes Bearnaise (картофель по-беарнски) — толстый, хрустящий пирог с чесноком и петрушкой, а затем последовал и лимонный сорбэ.

Внимательно выслушав мою просьбу, Венсан пообещал свое содействие.

В общем вечер и grande bouffe (пир) прошел почти замечательно. Однако с Шюйо все же случился небольшой казус. То, что этот ресторан удивляет своей угольной плитой, — это даже интересно, но то, что к туалетам нужно спускаться по опасно крутой лестнице — это уже вопрос спорный. Этот опасный спуск по крутой лестнице, задуманной, по-видимому, для любителей экстрима, чуть не отправил инспектора на больничную койку, когда тот, уже достаточно вкусивший вина, отправился справлять нужду. Но, слава Богу, обошлось без госпитализации: Венсану посчастливилось отделаться небольшим ушибом. Уехал он вполне довольный вечером, съев напоследок пару отменных десертов, вероятно, в качестве некоторой компенсации за свой рискованный поход в сортир.

Я тоже был удовлетворен проведенным днем и лег спать в хорошем настроении, предварительно проверив свой номер на «посторонние уши», но ничего не обнаружил. Впрочем, заснуть мне удалось не сразу, хотя я к этому не особо стремился: мне хотелось хорошо подумать в этом небольшом, но вполне удобном и тихом номере.

Меня очень волновал один, весьма странный факт: как только Лора начала свое расследование, за ней стали следить. Сейчас я уже все больше склонялся к этой мысли. Затем женщину убивают. И я это доказал, правда, пока только для себя. Моим новым «друзьям» известно, что теперь я занимаюсь расследованием смерти журналистки, и, очевидно, пойду по ее следам. Почему же за мной не следят? Или за мной ведется наблюдение, только я его не могу заметить? Все, что произошло со мной в доме журналистки и последующее неприятное приключение, было организовано с единственной целью — уничтожить улику. И это убийце почти удалось. Меня пока никто не трогал, наверное, только потому, что я еще почти ничего не раскопал. Все, что мне остается — это делать то, чем занималась бы Лора, если бы она осталась в живых. Но у меня, в отличие от убитой журналистки, есть больше возможностей, специфических знаний и опыта. Женщина привыкла все свои расследования проводить самостоятельно. Когда-то я не особо задумывался, как ей удавалось провернуть пару громких дел, вызвавших немалый общественный резонанс. И теперь, похоже, я стал понимать причины такой успешности. Да, Лора использовала не самые этичные методы в своих расследованиях, но кто из нас безгрешен? Кристиан Стюарт поставлял журналистке некую «закрытую» информацию, но что сам экстрасенс имел от этих разоблачений? Вопросов — море, ответов — капля в нем. Хорошо, что я не один буду выискивать остальные «капли».

Заснул я совсем незаметно для себя, очень крепко и без всяких сновидений. Проснувшись с чувством, что прошло лишь совсем немного времени с той минуты, как мне удалось сомкнуть веки, я обнаружил, к своему удивлению, наступление нового дня. Слабые утренние лучи робко пытались что-то найти в моей постели и, ничего не обнаружив и не согрев меня своим скудным теплом, спрятались в облачном небе.

Было действительно прохладно, но, постояв под очень теплым, почти горячим душем, я вполне согрелся. Мне не терпелось позвонить Венсану, но было еще рано. Тем более — при прощании с ним — он твердо мне сказал, что позвонит сам. Зачем отрывать человека от дел, хотя было бы неплохо именно сейчас услышать в его чуть хрипловатом голосе признаки хорошего самочувствия и настроения; это помогло бы мне воспринимать хмурое утро более оптимистично.

Заказав в номер довольно-таки скромный завтрак: кофе и пару круассанов, я поел, а затем просмотрел электронную почту. Среди привычных рассылок я вдруг увидел письмо с надписью: «О Мишель Б.». Со смешанным чувством удивления и некоторого шока я его раскрыл и прочел: «Рекомендую обратиться к Паскалю — консьержу дома, где проживала Мишель Б. до своей смерти, и расспросить его… Остальное зависит от вашего ума. Считайте, что вам повезло. Надеюсь, вы не захотите быть должником».

Письмо — без подписи, но в строке адресата значилось «доброжелатель». Отправлено вчера вечером. Надеюсь, что Фрэнк вычислит ай-пи адрес этого «доброжелателя», которому, с его слов конечно, я теперь что-то должен. Только насколько этот аноним ко мне доброжелателен? И кто он? То обстоятельство, что я занялся расследованием смерти мисс Кэмпион, знали, несомненно, многие, но тот факт, что это как-то может быть связано со смертью Мишель Байю, умершей давным давно, может знать только часть из них. Но кто мешает этому небольшому количеству граждан рассказать подробности всем остальным? Что мы имеем? Во-первых, близкий круг родственников, друзей и приятелей Лоры, назовем его подмножеством «Б»; во-вторых, дальний круг — те, с кем журналистка общалась в разных жизненных ситуациях, в том числе и в силу своей профессии, назовем их «Д»; и те, кто ее знал, но сама журналистка не была с ними знакома, к примеру, человек или люди, убившие (предположительно) Мишель Байю; пусть будет «Н». Но в «Н» могут входить и те недруги женщины, которым она могла невольно доставить неприятности своими прошлыми расследованиями, тогда это — «П.Н.»; и это последнее предположение кажется мне наименее вероятным. Наш «У» (убийца), исходя из нашего с Фрэнком анализа и моей интуиции, относится либо к «Б», либо к «Д», либо к подмножеству «Н», имеющее отношение к смерти актрисы. К чему я пришел? Что этот «Н» может быть элементом как подмножества «Б», так и «Д». И те, кто был виновен в смерти Мишель, вряд ли будут мне правильно подсказывать. И если это письмо от «Н», то это маневр, чтобы сбить меня с пути истинного. Думая и так и эдак, я совсем запутался в своих предположениях. Общество Фрэнка было бы весьма кстати: вместе мы могли бы сделать правильный вывод из этих противоречивых фактов. Но я надеялся, что к вечеру у меня будет больше информации, и можно будет поговорить с хакером по скайпу. А может, и нельзя! Возможно, к завтрашнему дню мне удастся понять — верить письму или нет, подсказка ли это, или же уловка, отдаляющая меня от расследования и направляющая меня по ложному пути. Впрочем, в любом случае, нужно обязательно поговорить с этим консьержем.

Погода была прохладной, и я надел куртку, не забыв захватить зонт, который в Англии осенью становится неотъемлемой частью тела. Я вышел на улицу Сент-Оноре прогуляться по Парижу и подумать.

* * *

Переживать из-за высоких цен в Парижских ресторанах — все равно, что ехать на Северный полюс и сетовать на холодную погоду. Нужно — либо смириться, либо уезжать. Уезжать мне было нельзя, да и, честно говоря, не хотелось. Поэтому, решив временно побыть гурмэ, игнорирующего вопрос цены, я зашел в небольшую тратторию поесть и выпить, не обращая внимания на дороговизну блюд и напитков. Выпивка помогает расслабиться, и цены в меню будут восприниматься мною почти хладнокровно. Несмотря на прохладу, дождя в ближайшем будущем не ожидалось, и я занял столик на террасе: предпочитаю еду на открытом воздухе, если, конечно, не очень холодно, и открывающийся вид радует глаз. В Париже радовал. Я прошел в туалет через импровизированный коридор, символично разделяющий основное помещение на «курящий» и «некурящий «залы, хотя в «курящем», по-видимому, уже давно никто не предавался вредной, но самое главное — запрещенной привычке. Траттория, в которую я завернул, не поражала своими размерами: столиков десять вполне свободно разместились в бежево-фисташковой гамме зала. Молодые официанты — в джинсах, все как на подбор, приветливые и шустрые.

Съев в качестве закуски маринованные овощи с деревенским хлебом, испеченным в «Пужоран», одной из лучших булочных в городе, а на горячее — отличную отбивную по-милански, посыпанную молодой аругулой, я ощутил эйфорию, плавно перетекшую вкупе с молодым красным в гастрономический экстаз. Я так разъелся, что даже заказал десерт, а это бывает нечасто. Мороженое от «Бертийон» нежной и приятной прохладой влилось в эту симфонию вкуса, поставив в ней заключительный аккорд.

В таком состоянии трудно было переключиться на работу, но звонок инспектора Шюйо помог мне преодолеть затруднения. Венсан мне сообщил, что пропуск в архив для меня готов, и я могу за ним заехать, и если у меня еще возникнут вопросы — он постарается мне помочь.

Погода, еще недавно сулившая безоблачность, коварно не сдержала обещание. Оплатив счет, я успел сесть в такси до того, момента, как стал накрапывать дождь.

* * *

В архиве я провел не так много времени, как рассчитывал: интересующих меня материалов оказалось до обидного мало. Спустя пару часов, оказавшись в своем номере, я сидел в кресле у окна и наблюдал осенний спектакль небесной хляби, мрачный и тоскливый. Мне не терпелось открыть почту, но я оттягивал этот момент, в глубине души боясь разочарования. Вдруг сейчас все мои теории рассыпятся, как песочный замок. С мыслью, что от судьбы не уйдешь, я подошел к мини-бару, достал бутылку воды и плитку горького шоколада. Невзирая на то что есть мне абсолютно не хотелось, я забросил в рот пару кубиков черного десерта и запил его водой. Затем переоделся в теплый домашний костюм, взял записи, сделанные мною в архиве, ноутбук и, удобно разместившись в кресле, углубился в чтение. Время от времени делал записи, размышлял, пытаясь «склеить» историю, которая могла бы выглядеть правдоподобной и более-менее логичной. Просидев за этим занятием до самого вечера, я так и не построил ничего конструктивного.

На первый взгляд в смерти актрисы Мишель Байю не было ничего криминального. Да я бы, наверно, и не подозревал чьего-то злого умысла, если бы не смерть Лоры, беседа с Полин и вчерашнее странное письмо.

Ознакомившись с информацией, которые мне прислал Венсан, я понял, почему в Интернете не было подробных сведений о происхождении актрисы. Оказывается, Мишель родилась в неблагополучной семье в пригороде Довиля. У нее была старшая родная сестра Николь, страдающая легкими умственными и психическими отклонениями, но это не помешало ей родить в девятнадцать лет дочь неизвестно от кого. И, конечно же, красавице Мишель пришлось тщательно скрывать историю своей семьи от прессы и от общественности. Фамилия Байю — псевдоним. Настоящая фамилия актрисы — Сорель. А так как особую известность актриса еще не приобрела, смерть ее не получила большого резонанса, поэтому подробности ее происхождения и не просочились в СМИ. Но при расследовании причин смерти девушки полиции стало известно те факты, которые та пыталась утаить.

Мишель окончила школу в Довиле и уехала в Париж, где спустя несколько лет стала стала играть в Cartoucherie (несколько театров в Венсенском лесу). Но где она была до момента начала своей театральной деятельности? Никаких сведений об этом нет. Девушка действительна была наделена особой красотой, которую я бы назвал другим определением, возможно, трагической или неземной: слишком высокий лоб, огромные синие глаза на худом, даже изможденном лице, высокие скулы, впалые щеки. Короткие темно-русые волосы обрамляли точеные черты лица Мишель. Ее губы не были полными или чувственными, но их странная безжизненность только подчеркивала одухотворенность и драматичность облика актрисы. Я долго рассматривал ее фотографию, и у меня возникло впечатление, что она предчувствовала свою скорую смерть… А вот и другое изображение, и совершенно иной образ. Но здесь, наряду с наивным взглядом обворожительных глаз, контрастно сочетаются чуть приоткрытые в чувственной улыбке по-детски припухлые губы. Да, одна девушка и два совершенно разных образа. И дело было, видимо, не только в умелой «подачи» губ, но и во всем ее облике. Мадемуазель Байю, судя по всему, была талантливой актрисой и, наверно, могла быть интересна очень многим мужчинам. В ней было то, что нравится многим из нас: детское, наивное кокетство и приглашение взрослой женщины к чувственной интриге. Да и фигура красотки вызывала мысли отнюдь не о высокой поэзии: выше среднего роста, худощавая, но соблазнительная и аппетитная, совершенно не тот тип худосочных девиц, меряющих своими «циркулями» «язык «подиума.

7 сентября 1990 года Мишель вернулась домой после вечернего спектакля. Приехала на такси с молодым очередным поклонником, который вынес из машины несколько корзин с цветами. Их было так много, что пришлось задействовать и консьержа Паскаля Ризи. Молодой человек Виктор Матье, проводив девушку, сразу же уехал на том же такси. Мишель обнаружили днем. Девушка не пришла на репетицию в театр и не отвечала на телефонные звонки. Приехавшая полиция обнаружила уже ее труп; патологоанатомическое исследование выявило, что смерть девушки случилась из-за острой сердечной недостаточности, произошедшей вследствие тяжелой формы анафилактического шока. По показаниям свидетеля, консьержа, в дом той ночью больше никто не входил. Дверь квартиры была закрыта на замок изнутри, и следов проникновения постороннего в квартиру тоже установлено не было. Обнаруженные свежие отпечатки пальцев принадлежали Мишель и ее поклонника Виктора, заносившего цветы, и приходящей прислуги, которой на момент смерти актрисы вообще не было в Париже. Ничего не пропало, хотя в квартире мадемуазель Байю было достаточно драгоценных украшений, дорогой одежды, обуви и наличных денег. В спальне, на прикроватной тумбочке, лежал пустой спрей из-под антигистаминного препарата.

— Картина произошедшего была вполне понятна: у Мишель была аллергия на аромат какого-то цветка. Как рассказывали свидетели, в том числе и коллеги по театру, актриса всегда безбоязненно принимала букеты, совершенно различные по своему составу, и об ее аллергии никто и не догадывался. Правда, показания прислуги говорили об обратном: у Мишель была незначительная аллергия на цитрусовые. Возможно, какие-то из подаренных цветов тоже могли вызвать анафилактический шок, но что именно послужило аллергеном установить так не удалось. Врагов у Мишель не было, во всяком случае, явных. Были, конечно, коллеги, относящиеся к девушке неприязненно, но никто из ее собратьев по цеху в ту ночь ничего не дарил несчастной; букеты преподносили обычные зрители и поклонники. Не всех удалось установить, да этим, судя по всему, никто особо и не занимался: слишком очевидной выглядела картина случившегося. Был вынесен вердикт: смерть мадемуазель Байю произошла вследствие несчастного случая. В отчете медицинского эксперта был упомянут очень важный факт: состояние матки указывало на то, что актриса не так давно, несколько месяцев назад, рожала. О том, что Мишель была беременна, никто из ее коллег не знал. Но разгадка была проста: около года назад девушка взяла длительный отпуск в связи с состоянием здоровья и уехала из Парижа неизвестно куда. Все говорило о том, что у актрисы был любовник. Но кто им являлся, так и не выяснилось. Не было никаких улик, чтобы предполагать убийство, и дело закрыли…

Мне, безусловно, нужно было поговорить со следователем, который вел следствие. Переписав несколько фамилий, упоминавшихся в деле, в том числе и патологоанатома, я позвонил Венсану с очередной просьбой. Спустя минут сорок он сообщил мне не очень хорошие новости: следователь, расследовавший смерть Мишель Байю, умер лет десять назад, судмэксперт переехал в США. Плохо, но все-таки я узнал более чем интересные факты, которые неплохо вписывались в мою сюжетную линию. Мишель была беременна! Значит, существовал и отец ребенка и, вполне возможно, что он еще жив. Может, девушка его шантажировала, и он ее убил? Что стало с ребенком? И кто его отец? Уверен, что это был далеко не бедный товарищ: аренда квартиры в Париже стоит немалых денег; опять-таки — драгоценности и прочие атрибуты красивой жизни. Кто мог иметь материальную заинтересованность в смерти актрисы? Убить из-за драгоценностей, которые остались в квартире убитой? Абсурд. Никаких других ценностей, какой-либо собственности, денег — у актрисы не было. Необходимо было поговорить с родными актрисы! Судя по всему, расследования ее смерти велось весьма поверхностно и теперь, двадцать два года спустя, мне предстояло вновь заняться этим делом. Предчувствуя, что самое главное открытие уже на подходе, я сделал то, о чем грезил еще вчера: вывел на экран монитора увеличенную фотографию Кристель, а рядом — изображение Мишель. Несомненно, просматривалось некоторое сходство: тот же разрез глаз, только у мадемуазель Байю их цвет чуть светлее, есть различия в рисунке бровей и губ. У Кристель — более острые черты с резко очерченными скулами. Темные, почти черные короткие волосы. И во всем ее облике отсутствовала женственность и сексапильность: высокая и очень худая, как подросток; стиль, так называемый унисекс, модный уже на протяжении нескольких десятилетий, хотя мне он не совсем понятен. Но самое важное состояло в том, что между этими девушками, безусловно, было сходство. Только утверждать, что Кристель — пропавший ребенок Мишель, я, пожалуй, не рискнул бы, несмотря на тот факт что гипотетическому дитя актрисы в этом году исполнилось бы двадцать два года. Кристель родилась в июне 1990 года, так что совпадение налицо. Вот если бы сравнить ДНК мадемуазель Ферра и ДНК родной сестры Мишель, Николь Сорель или ее дочери Катрин. Это не так сложно провернуть.

Родители Кристель неизвестны. Она воспитывалась и училась в монастыре, а затем в частной школе, о которых мне рассказывала Лора и к которым применила определение «странные». И если моя приятельница не ошиблась в своих ощущениях, то мне тоже следует их посетить. К тому же теперь я знал, что интуиция журналистки, к сожалению, ее не подвела, да и воспоминания о недавних собственных злоключениях пока еще живы в моей памяти. Закончив изучать полученную информацию, я посмотрел на часы: половина шестого.

Не мешало позвонить Паскалю Ризи, и очень желательно встретиться с ним. Хотя консьержей в доме было двое, но Паскаль Ризи в этом же доме и проживал, поэтому должен был знать больше. Другой мужчина, Ален Фарес, в то время был студентом и подрабатывал привратником всего пару дней в неделю. Я был уверен, что Паскаль жив и находится в Париже, в этом отношении анонимка должна быть правдива. В 1990 году Паскалю было сорок один год, мужчина стал инвалидом в тридцатилетнем возрасте, потеряв стопу в автокатастрофе (это я узнал из материалов дела), значит сейчас ему — шестьдесят три. Будем надеяться, что с памятью у мужчины лучше, чем с ногой.

Я позвонил на домашний телефон Паскаля, указанному в деле, молясь о везении, и Всевышний услышал мою просьбу. На четвертый гудок телефона мне ответил низкий мужской голос. Это был Паскаль Ризи. Представившись и объяснив причину своего звонка, я попросил его о встрече. Мужчина, судя по голосу, был не совсем трезв, но иногда, как недавно верно заметила Лора, не стоит преувеличивать полезность трезвого образа жизни. Это был как раз тот случай, когда вредная привычка частично отключает внутренний контроль потенциального собеседника: человек расслабляется, становится коммуникабельным и словоохотливым. Паскаль согласился, и мы договорились с ним встретиться сегодня, к семи тридцати, в кафе «Ля Куполь «на бульваре Монпарнас.

С чувством легкого возбуждения и приятного волнения я подошел к окну и посмотрел на вечерний Париж. Дождь уже закончился, и легким золотистым закатом улыбнулось солнце в своем вечернем прощании.

Приняв душ и переодевшись в светлый вязаный джемпер и темные слаксы, я спустился вниз и, запрыгивая в такси, не забыл о чаевых для улыбчивого швейцара. Спустя полчаса я уже стоял у входа в кафе «Ля Куполь», на левом берегу Сены, в самом оживленном месте бульвара Монпарнас. В кафе было многолюдно, но мне удалось присесть на свободный столик на террасе. Сделав заказ, я с интересом, но, надеюсь, достаточно скрытно, разглядывал публику и сидящую в кафе, и проходящую мимо. Мое внимание привлекла интересная пара, расположившаяся за соседним столиком: ухоженная и элегантная дама бальзаковского возраста, внешность которой смело можно было отнести к скандинавскому типу, и молодой парень, похожий на успешного и яркого студента, внешне — типичный латиноамериканец. Потягивая белое бордо, я пытался понять: какие отношения связывают этих людей. Но сделав очередной глоток светло-золотистого напитка, я заметил у входа невысокого полноватого мужчину в темно-сером костюме, лет шестидесяти пяти. Не претендуя на особую прозорливость, но ощутив легкий укол интуиции, я слегка улыбнулся вошедшему. Наши взгляды встретились, и мужчина достаточно твердой походкой направился к моему столику. Чуть склонив голову, низким голосом он спросил в полуутвердительной форме:

— Месье Лоутон?

— Да. Месье Паскаль Ризи? Присаживайтесь, пожалуйста. Рад, что вы смогли встретиться со мной. — Моя улыбка вызвала аналогичную реакцию мужчины. — Я могу вам что-нибудь предложить? — Тон моего голоса стал слишком уж заискивающим, что мне никогда не нравилось в себе, но я отмахнулся от каких-то мысленных замечаний.

Мужчина присел и, скользнув взглядом по моему бокалу, не спеша открыл меню, а затем — винную карту. Пока он изучал представленные в папке блюда и напитки, я вскользь окинул взглядом его внешность. У Паскаля было округлое, одутловатое лицо; кожа в розоватых прожилках и небольших оспинках, как пемза. Очевидно, он давно предпочитал крепкие напитки и обильный ужин. Об увлеченности едой свидетельствовал двойной подбородок, перетекающий в складчатую, как у шарпея, шею. Маленькие и узкие глаза, мясистый нос и толстые губы. Несколько минут спустя месье Ризи, взглянув из-под низкого лба на подплывшего официанта, хрипловатым голосом сказал:

— Пожалуйста, помидоры черри, фаршированные козьим сыром и совиньон блан. А затем-стейк, запеченные овощи и красное бордо.

Я решил заказать то, что и мой собеседник. Если верить психологам, это — хороший способ найти общий язык с предполагаемым собеседником.

Мне уже стало понятно, что мужчина никуда не спешит и, по-видимому, неспешный разговор и выпивка — лучшее развлечение для него, как впрочем, и для многих других. Я решил подыграть Паскалю и в ожидании заказа заговорил о погоде.

Как только мы заговорили об осенних капризах небес — появился официант с нашей закуской и белым вином.

— Чем я могу вам помочь? — спросил мой собеседник после того как, пригубив вино, удовлетворенно причмокнул.

Хитрить с Паскалем не было никакого смысла, поэтому я ему изложил, какая информация мне нужна, четко обозначив, что потраченное им время и некоторые напряжения его памяти будут оплачены. Но я не стал предупреждать мужчину о включенном диктофоне. Когда человек знает, что записанный разговор может еще неоднократно прослушиваться, он будет более тщательно подбирает слова и, безусловно, будет более осторожен в выражении своих мыслей.

— Меня интересует смерть актрисы Мишель Байю в 1990 году. Вы тогда работали и жили в доме, где жила умершая девушка. Вы ведь помните этот случай?

Месье Ризи не удивился, похоже, в его жизни больше не случалось каких-либо историй, которые могли быть кому-то интересны.

Мужчина несколько секунд помолчал в раздумьях. Затем медленно и как-то обреченно произнес:

— Да, конечно, такую девушку трудно забыть, — Паскаль устало вздохнул, сразу состарившись на несколько лет. Но, вероятно, грустил мужчина не по Мишель, а по своей ушедшей молодости, а может, и по несбывшимся мечтам.

Он чуть улыбнулся, обнажив ровные желтоватые зубы, и посмотрел на меня с интересом:

— Вы симпатичны мне, месье Лоутон. Хотя не знаю, чем могу быть вам полезен… Столько лет прошло…Я и тогда толком ничего не знал. — Он растерянно пожал плечами. Но подошедший официант дал ему возможность помолчать.

— Вы удивитесь, но меня в большей степени интересуют другие подробности, — пояснил я после того, как официант отошел от нашего столика.

Мужчина на секунду задумался, чуть хитро прищурившись.

— Наверно, вы хотите узнать о постоянном поклоннике мадемуазель Байю? — спросил он уверенно.

— Не только, но вы просто прочитали мои мысли.

Он хмыкнул.

— Я описывал его следователю, но понимаю так, что его не нашли?

— Не нашли.

— Но почему?

— Вероятно, не очень искали. Я прочитал описание этого месье Перрена. У вас не сложилось впечатления, что он был… ее любовником и тщательно скрывал свои отношения с мадемуазель Байю?

— Может быть, — тусклым голосом ответил бывший консьерж. — Они меня не приглашали на чашечку кофе. А судить со стороны — значит, сплетничать. Я же был привратником, поэтому ограждал себя от такого рода занятий, потому что дорожил своей репутацией и работой.

— Но какие-то мысли об этом человеке у вас были? Сейчас вы можете изложить ваше личное мнение. Столько лет прошло.

Паскаль пожевал свои толстые губы, будто пробуя их на вкус:

— Знаете ли, я был уверен, что он женат и, возможно, опасался быть уличенным в измене. — Задумавшись, мужчина посмотрел куда-то вдаль, поверх моей головы, очевидно, вспоминая прошлое. Затем обратил свое внимание на закуску и выпивку. Я дал ему возможность утолить голод, хотя, глядя на его энергично двигающиеся губы, щеки и подбородок вместе со складчатой шеей, ужинать мне расхотелось и я для виду поковырял вилкой в помидорах, яркими мазками оживлявшие зеленый салатный лист.

— И потом, — Паскаль вытер салфеткой губы, — ведь он уехал за несколько дней до ее смерти.

— Это он вам сказал?

— Нет, конечно. Месье со мной только здоровался. Об этом мне сказала прислуга Мишель, Мадлен… не помню ее фамилии.

— А она тоже не знала: кто он?

— Нет. Она его почти и не видела. Прислуга приходила два раза в неделю, в первую половину дня.

— Скажите, месье Ризи, а не мог кто-нибудь пройти через черный вход незаметно, минуя вас?

Паскаль взглянул на меня чуть возмущенно, видимо, я задел его самолюбие.

— Я, месье Лоутон, относился к своей работе очень ответственно, тем более что двери запасного выхода мы закрывали на ключ. — Он с удовольствием допил вино и расслабленно откинулся на спинку стула.

— Скажите, месье Ризи…

— Называйте меня Паскаль. Я, знаете ли, простой парень.

— Хорошо, вы тоже ко мне тогда обращайтесь по имени… Марк.

— Отлично, Марк.

— Вам нравилась Мишель?

Полное лицо мужчины сразу сникло, как будто радостный настрой, наполнявший его щеки, куда-то испарился. В маленьких желтоватых глазах промелькнула горькая усмешка.

— Я был в нее влюблен. — Он достал из кармана мятый носовой платок и вытер им выступившие на лбу и носу капельки пота. — Да в нее нельзя было не влюбиться. Мишель была… сказочной, но совсем не идеальной. Вернее, она была вполне реальной, земной, несмотря на свою красоту. — Мужчина замолчал, погрузившись в воспоминания. — К ней можно было прикоснуться, — он почти по-мальчишески хихикнул.

— Так у вас с ней что-то было? — изумился я.

— Нет, что вы. — Уголки его влажного рта скорбно опустились. — Об этом я даже не мог и мечтать. Я ее любил… Издалека, конечно, — он печально усмехнулся. — За всю свою жизнь мне так и не удалось познать радость взаимной любви.

— Вы никогда не были женаты?

— Нет. Не случилось, но у меня все впереди, — засмеялся он почти счастливым смехом.

— А Мишель догадывалась о том, что вы к ней питали… гм, гм… симпатию?

— Да. Она знала о моем отношение к ней. — Паскаль глотнул вино. — Знаете, женщины всегда это чувствуют. Но мадемуазель Байю никогда не насмехалась надо мной. Я ведь тоже понимал, что мною она никогда не заинтересуется. Но мечтать-то можно. Кто я и кто она? — Мужчина рукой пригладил редкую, чуть сальную челку. — Я никогда не был привлекательным, но и глупым меня, пожалуй, тоже нельзя было бы назвать.

Что-то в его словах меня царапнуло. Что? Надо будет потом эту часть разговора прослушать повнимательнее.

— Конечно, она кокетничала со мной, — с довольным видом продолжил он. — Но это же понятно… красивая женщина, тем более актриса… хочет очаровывать всех: и королей, и их слуг… — В его голосе прозвучали усталость и разочарование. По-видимому, для Ризи вполне привычен был такой ритуал самобичевания и поиска причин собственной несостоятельности: растравливать себя выпивкой и сожалеть о том, что жизнь не удалась, а затем, с увеличением дозы алкоголя, подогревать в себе негативные эмоции, нередко выливающиеся в агрессию, направленную на окружающих. Кто же, если не остальные: благополучные и успешные — «виноваты» во всех твоих неудачах? Хотя я мог ошибаться, и Паскаль был вполне доволен своей жизнью. Впрочем, к финалу вечера ответ на этот вопрос мне, возможно, будет известен.

— Мишель не была заносчивой и высокомерной, не то что та студентка, — Паскаль скривил жирные губы в злобной ухмылке. Столько лет прошло, а он до сих пор не забыл какую-то студентку. Что ж, я ей был благодарен.

— А что, та студентка была красивее Мишель?

— Что вы, Марк! — изумленно воскликнул он, чуть вытаращив на меня припухшие глаза. — Худющая пигалица, без сисек и задницы! А мнила о себе, словно она Брижит Бардо!

— А ее лицо? — спросил я, уже хорошо представляя себе ее фигуру. — И как, кстати, ее звали, не помните, Паскаль?

— Как это не помню! — несколько экзальтированно вспылил уже изрядно подогретый алкоголем мужчина; еще немного-и на нас будут оборачиваться. — Такие ведьмы не забываются! Ее звали Сара. — Он замолчал, нахмурив щетинистые брови. — Вспомнил… Райт. Мисс Сара Райт.

— Она американка или англичанка?

— Она приехала откуда-то из Великобритании. И училась здесь, в Сорбонне. — Паскаль хмуро уставился на свой пустой бокал.

Я быстро исправил свою оплошность, и спустя пять минут он уже улыбался, покачивая красное вино пухлой короткопалой рукой.

— Слушайте, Паскаль. А что она вам такого плохого сделала, что вы спустя столько лет не можете ее забыть?

Мужчина, сделав большой глоток вина, осклабился и вновь откинулся всей своей массой на спинку стула:

— Вы можете не верить, но ничего плохого она мне не сделала. Эта пигалица была со мной всегда вежлива, как королева. — Он замолчал, задумавшись, очевидно, пытаясь вспомнить, как «выглядит» вежливость королев. Затем встрепенулся и озадаченно посмотрел на меня: — Вот вы сейчас спросили о ее лице, а я не могу его вспомнить.

— Ну а цвет волос, прическа?

— Да она всегда ходила в бейсболке, тем более что жила девчонка всего-то несколько месяцев в нашем доме.

— А вы не помните, с какого времени мисс Райт поселилась в вашем доме?

— Да летом. Я тогда даже подумал, видно, богатенькая студентка, если до начала учебного года еще пару месяцев, а она уже заселилась. Но у богатых свои правила. — Ризи со злостью отрезал кусочек мяса, как будто оно было в чем-то повинно. Но жевал он его уже с завидным аппетитом.

— А когда съехала англичанка?

Не торопясь дожевав стейк, Паскаль ответил:

— Да, спустя пару недель после смерти мадемуазель Байю. — Ризи вновь пришел в хорошее настроение и с благодушным выражением лица допил вино. Поставив пустой бокал на стол, мужчина посмотрел на меня весьма красноречиво. Что-то не срабатывал мой прогноз для Паскаля Ризи. Он не становился агрессивнее, несмотря на вспышки секундного гнева, которые мужчина успешно подавлял, вернее, растворял их в очередной дозе выпивки, поэтому его гневливость оставалась в пассивном состоянии. Надолго ли?

Я уловил его молчаливый намек:

— Кофе?

— Нет ничего лучше на десерт, чем порция коньяка, — широко и радостно улыбнулся он. — И чашечка эспрессо будет к нему очень уместна.

Я мысленно ему поаплодировал: вот уж плут! Но как умеет поднять настроением таким философским отношением к жизни. Пожалуй, он и не сожалеет ни о чем… Хотя нельзя сказать, что Паскаль был так уж равнодушен к богатству.

— Какой коньяк вы предпочитаете? — спросил я скорее проформы ради, догадавшись, что Паскаль неспроста назначил мне встречу в этом кафе, судя по всему, здесь, да и не только, видимо, здесь, он является завсегдатаем. Вообще-то, это для меня не новость: есть такие мужчины, да и женщины тоже, для которых постоянное состояние легкого опьянения — норма, такие любители никогда не напиваются вусмерть, для них это нонсенс, но и трезвое состояние для этой категории выпивох — из разряда патологии. Похоже, месье Ризи относится к ним.

— Мой любимый — «Курвуазье ВСОП», а кофе-эспрессо. — Светло-карие глаза Паскаля лукаво прищурились.

Мне стала понятна причина такой отзывчивости мужчины. Удивительно, что несмотря на его явную любовь к дармовой выпивке и наличие в характере бывшего консьержа откровенной хитрости и даже наглости, во мне Паскаль вызывал симпатию, может, своими добродушием и открытостью. Во всяком случае, он не пытался выглядеть лучше, чем был на самом деле.

— Скажите, Паскаль, а не было ли среди жильцов дома еще таких «краткосрочных» арендаторов?

Но он не слышал меня, повернув круглую голову в сторону подошедшего официанта. Глаза моего собеседника, похожие на золотистые бусинки, радостно сверкнули, завидев коньячные бокалы, наполненные темно- янтарным напитком. Но, оказывается, мужчина услышал мой вопрос. И ответил мне после того как, уподобившись сомелье, проделал почти весь ритуал дегустации коньяка. «Почти», потому что не стал запивать глоток напитка порцией воды. Зажмурив веки, похожие на скорлупу засохшей фисташки, он впал в откровенную эйфорию. Я даже позавидовал этому немолодому мужчине, тучному, пьющему и, судя по костюму и обуви, небогатому, одинокому и… счастливому! Правда, подозреваю, что счастье месье Ризи было весьма кратковременным, и длилось оно до тех пор, пока полон его бокал.

— Нет. Все, кроме Мишель и Сары, жили в нашем доме не один десяток лет.

— А на каких этажах жили актриса и студентка?

— Мишель — на втором, а пигалица — на четвертом.

— А эти девушки были знакомы друг с другом?

— Не думаю. Во всяком случае, я такого не замечал. — Он глотнул кофе. — Да у каждой из них была своя жизнь… актриса и студентка… Что их могло связывать?

— Пожалуй, вы правы, — я тоже пригубил красивый бокал, похожий на огромный цветок, и глотнул любимый коньяк Наполеона и обычного его соотечественника, а затем спросил: — Но вначале вам показалась, что Сара из богатой семьи? Потом вы не изменили своего мнения? Хотя я так и не понял, чем она вас достала?

— Так в том-то и дело что ничем. Она смотрела на меня, как на ничтожество, высокомерно и надменно, хотя сама одевалась очень просто: обычные джинсы, рубашка, ветровка и бейсболка. Вот я и решил, что так могут смотреть только очень богатые люди, — он вяло пожал плечами, — может, и ошибался. Но когда случилось несчастье с Мишель, я подумал о том, почему Господь забрал красивую и добрую девушку, а эту… ведьму оставил?

Глаза у Паскаля чуть повлажнели. Я боялся, что под действием алкоголя и несостоявшейся любви, мужчина впадет в слезливые откровения о предмете своего давнего вожделения, и поспешил его отвлечь:

— А много у мадемуазель Байю было поклонников, кроме того солидного мужчины?

— На самом деле Мишель не так долго прожила в нашем доме: около года до отъезда в Ниццу и после своего приезда — около двух-трех месяцев.

Таких подробностей не было в его показаниях, и я сделал простой вывод, который был настолько очевиден, что только такой тупица, как я, не мог его сразу заметить:

— Скажите, Паскаль, а вы ведь не все рассказали следователю?

Мужчина внимательно посмотрел на меня почти трезвым и цепким взглядом, скептически спросив:

— А вы бы стали рассказывать полиции то, о чем вас не спрашивают?

— Если это касается смерти человека- да.

— А если не касается?

— Но не вам же об этом судить!

— Меня не спрашивали о каких-либо событиях годичной давности. — Ризи сердито опрокинул в себя оставшийся коньяк, выразительно посмотрев на меня. Его намек мне был понятен, и я заказал официанту еще порцию алкогольного эквивалента «сыворотке правды». Взбодрившись, он продолжил цепочку своих логических рассуждений:

— Если так считать — тогда надо было бы изучать жизнь Мишель с момента ее рождения. Тем более я тогда и не предполагал, что это важно, пока тот частный детектив не спросил меня об этом. Да и дело было понятно. Я и сейчас думаю, что это не имеет никакого отношения к смерти мадемуазель Байю. — Бывший воздыхатель актрисы вновь пригубил бокал с коньяком.

Вот это новость!

— К вам обращался частный детектив?

— Да.

— Так расскажите мне об этом, — попросил я, вынув из черного портмоне купюру и положил ее на стол, рядом с его бокалом.

Его глаза, казалось, прожгли ее красным алчным взглядом. Но он не стал ее уничтожать и, посмотрев на меня маслянистым взглядом, тихо пропел:

— Я думаю, вам эти сведения не очень-то нужны. Тому детективу они нужны были в три раза больше, в пересчете на франки, конечно.

Усмехнувшись, я положил купюру в 50 евро.

— Если вы мне ответите на все вопросы, несомненно, без своих домыслов, получите еще столько же.

— Я и так вам рассказывал всю правду, ничего не придумывая, — обиделся Ризи или принял такой вид. — Я же не знаю, что вас еще интересует. Спрашивайте! Расскажу вам только то, что знаю, но я могу не все вспомнить, — твердо сказал он и, помолчав, пояснил: — Знаете, алкогольный стаж почему-то не очень способствует укреплению памяти, — он огорченно причмокнул губами, а затем насупился и, пытливо посмотрев на меня, спросил: — Неужели Мишель могли убить? Но как? И почему?

— Пока не уверен, что это так, но постараюсь узнать. Думаю, вы мне в этом можете помочь. — Я сделал глоток коньяка и попросил: — Постарайтесь пояснить мне поподробнее о том детективе, о чем вы с ним говорили, даже если это не касается Мишель.

Но вначале расскажите все-таки о поклонниках актрисы.

— Именно поклонники, насколько я помню, интересовали того детектива, да еще — та английская студентка. А поклонники у Мишель были, но не так уж много, — Паскаль почесал седой ежик волос, торчащий на облысевшей макушке, — ее нередко провожали, цветы дарили, само собой. — Он на минутку задумался. — Один молодой парень часто дежурил у подъезда. Но я не помню, чтобы кто-то из ее поклонников оставался у актрисы на ночь. Даже если бы такое произошло не в мое дежурство — я бы об этом все равно узнал, — угрожающе проговорил мужчина, словно нырнув в свое прошлое.

— Вы не знаете, она сама оплачивала аренду жилья? И задавал ли вам такой вопрос тот детектив?

Паскаль озадаченно нахмурился:

— Помилуйте, Марк!.. Это же не вчера было… и даже не год назад. Разве я могу помнить такие детали о том детективе?

Я промолчал, мысленно взвешивая свои вопросы на их важность для бывшего консьержа.

— Тем более что жильцы дома не мне же платили аренду! — чуть эмоционально дополнил тот.

Логично, — подумал я.

— Извините, Паскаль. Пожалуй, я увлекся. Но что вы тогда думали о материальном статусе мадемуазель Байю?

— Я полагал, что у нее богатые родственники, кроме, конечно, спонсора-любовника.

Все понятно, думал я. Детектив, судя по тому, что мне рассказал Ризи, не спрашивал консьержа о любовнике, потому что именно он, этот любовник и нанял детектива расследовать смерть своей любимой женщины.

Сам спонсор актрисы, похоже, очень редко появлялся в доме Мишель. Боялся быть узнанным? Был женат? Не хотел компрометировать девушку? В принципе, у той могли быть и другие любовники… Молекулярная масса моих, изнывающих любопытством, нейронов приблизилась к своей критической точке, еще немного — и моя черепная коробка могла не выдержать такого натиска. Вряд ли дополнительная порция алкоголя станет сдерживающим фактором этого неконтролируемого процесса, но я у меня не было под рукой успокоительных капель. Сделав пару глотков, я почувствовал некоторое облегчение. Иногда подобное лечится подобным. Видимо, это был как раз тот случай. Усилием воли я мысленно «спрессовал» свои размышления в шарик и закатил его подальше, оставив для вечернего досуга.

— А когда он к вам обратился? — вновь необдуманно спросил я. Но, заметив выражение лица Паскаля, поднял руки в извинительном жесте. — Паскаль, я не спрашиваю точной даты, конечно. Хотя бы ориентировочно: спустя месяц, два после смерти Мишель?

— Господи, да ведь столько лет прошло, — обреченно вздохнул мужчина и закрыл глаза. Минуту спустя он вяло промолвил: — Неделю или полторы спустя. Я уж и не могу вспомнить точнее.

— Но вы же сами говорили, что эту трагедию хорошо помните. — Я полез за очередной купюрой в двадцать евро. — Может, это улучшит вашу память?

— Вы неправильно меня поняли, — смутился Паскаль. — Дело не в деньгах, у меня есть совесть. — Он открыто посмотрел мне в глаза. — Но я действительно не все хорошо помню, — покраснев, стыдливо промолвил он. — Я же вам говорил, это увлечение, — Ризи поднял бокал с коньяком, — если оно чрезмерное, без плохих последствий для памяти не обходится. Да и не молод я уже, — иронично усмехнулся он. — Хоть и пыжусь.

— Возможно, тот детектив спрашивал о чем-то необычном?

Мужчина оторопело посмотрел на меня. В светло-карих глазах промелькнуло радостное удивление:

— А ведь точно! Этого детектива, помнится, не очень-то интересовала мадемуазель Байю.

— А кто же? — озадаченно спросил я, пытаясь «нарисовать» на своем лице искреннее удивление, хотя уже знал, о ком сейчас мне скажет мой визави.

— Та студентка! Как я мог забыть! Вы мне прям-таки глаза раскрыли. Может, мне меньше пить? — озадачился он.

Я искренне засмеялся:

— А вы часто хотите оживлять свои воспоминания, кроме сегодняшнего вечера, конечно?

— Нет, — уверенно ответил он.

— Тогда зачем вам лишать себя маленьких радостей?

— И то верно, — облегченно согласился Ризи.

— А внешность детектива можете описать? Хотя бы в общих чертах.

— Ничего примечательного. Лет сорока, среднего роста, обычного телосложения. Был в темном плаще и шляпе. — Он задумался и вновь, откинувшись на спинку стула, закрыл глаза. — Нет, не могу больше вспомнить. Пытаюсь представить его лицо, а получается какое-то размытое пятно.

— А была ли Сара дома в ночь смерти Мишель?

— Это я помню. Об этом меня спрашивали полицейские. Вернее, они расспрашивали о всех жильцах дома. Вечером она вошла в дом и поднялась в свою квартиру, а чтобы она выходила — я не видел. Но вот еще один момент… Не знаю, имеет ли он отношение к вашему расследованию. — Паскаль неуверенным движением приподнял почти пустой бокал и растерянно посмотрел на оставшиеся капли амброзии. — Не скрывая огорчения, мужчина допил коньяк и, озадаченно посмотрев на меня, спросил:

— О чем я говорил?

— О каком-то моменте, связанном со студенткой Сарой Райт. То, что может не иметь отношения к моему расследованию. — Мысленно молясь, чтобы имело, медленно проговорил я.

Паскаль сильно напряг мышцы лица и лба, даже его глаза, казалось, увеличились до размеров крупного миндаля. Его сверх напряженный вид вызвал во мне смешные ассоциации: то ли — потуги роженицы, то ли — геморройные страдания. Стерев невольную улыбку со своего лица, я допил остывший эспрессо.

Наконец, физиономия Паскаля разгладилась, и на ней отразилось выражение радости и облегчения. «Потуги» мужчины, очевидно, разрешились благополучно.

— Я вспомнил, что хотел рассказать! Студентка часто уезжала или уходила куда-то.

— Как это?

— Ну появится вечером, а потом исчезает на пару дней. И так постоянно.

Паскаль принялся за кофе, настроение моего собеседника явно улучшилось: похоже, мои быстро исчезнувшие в его кармане купюры согрели душу месье Ризи.

— Так что вы хотели рассказать о студентке? — напомнил я ему.

— Да! — очнулся он. — Я еще тогда подумал: а не подрабатывает ли эта курица проституцией?

— Не выяснили?

— Да по мне… пусть хоть кем. — Ризи пренебрежительно махнул рукой.

— Скажите, Паскаль, а в последнее время вас никто не расспрашивал о том трагическом случае?

— Нет, — твердо ответил он.

Я протянул ему свою визитку и попросил мне позвонить, если он еще что-нибудь вспомнит. Мужчина любезно сообщил мне номер своего мобильного телефона, сказав, что если у меня возникнут еще вопросы, он будет рад вновь встретиться со мной (в чем я и так не сомневался!). Расплатившись за счет и оставив щедрые «чаевые», я мысленно порадовался, что эта беседа обошлась Элизабет более скромно, нежели вчерашняя. И это несмотря на любимый коньяк Наполеона! С Паскалем мы распрощались почти как близкие приятели, обоюдно довольные встречей.

Один минус все же в ней был: никогда я еще не чувствовал себя таким голодным, как после этого ужина. Решив поесть в каком-нибудь незнакомом для себя месте, я направился по бульвару Монпарнас, размышляя о полученной информации. Сара Райт. Все обстояло слишком туманно: причем тут девушка — студентка? Зачем бы ей понадобилось убивать Мишель? И каким образом она могла ее убить? Знала об аллергии мадемуазель Байю? Никто не знал, а она знала? Могла ли появиться аллергия после родов? Насколько я помню, такое могло быть, но надо спросить у специалиста. Вопросов накопилось много, и помощь мне была очень желательна.

Заглянув в пару заведений и не обнаружив свободного столика, я решил поехать в отель и заказать ужин в номер, тем более что стало заметно прохладнее. Сложностей с такси почти не возникло, и вскоре я был у своего отеля.

Кивнув швейцару, я зашел в вестибюль и вдруг уловил себя на мысли, что непростительно расслабился. Исходя из своей логики, я сделал вывод, что следить за мной пока бессмысленно, но у моих противников может быть совершенно другая логическая конструкция, и я уже мог стать для них объектом пристального наблюдения, незаметного для меня. Сделав себе соответствующее внушение, я оглянулся по сторонам. У стойки портье стоял парень и о чем-то спрашивал служащего отеля. Пожилая пара постояльцев шли мне на встречу. Большая группа японских туристов оживленно щебетала неподалеку от стойки рецепции. В холле было немало людей, но никого и ничего подозрительного я не заметил. Да у меня просто и не получилось бы за такое короткое время выделить из этой толпы своих наблюдателей, если они, конечно, профессионалы.

Поднимаясь в лифте вместе с немолодой парой, я был уверен, что они-супруги. Но, кроме них, некоторые личности вполне могли ожидать меня и на этаже, и в номере. Впрочем, моя интуиция молчала, причем вполне умиротворенно; да и логика предыдущих событий диктовала благополучный исход сегодняшнего дня.

Просмотрев почту, я не обнаружил никаких странных посланий. Будет ли что-нибудь от анонима в последующие дни? У меня было стойкое убеждение, что я получу еще хотя бы одно послание от неизвестного… друга или врага?

Заказав еду, я позвонил Фрэнку: новости были, и я связался с ним по скайпу. Мне было не очень понятно, насколько я привлекателен на экране у Тодескини, но он на моем выглядел неплохо.

— Тебе идет эта змейка со стразами, красивая заколка, — хмыкнул я. — Тебе что, передалось хобби мисс Кэмпион — любовь к рептилиям?

— А кто тебе сказал, что я их не любил? У меня просто нет времени на коллекционирование. А так мне очень нравятся эти зверушки, особенно-змеи. — Темп его речи был достаточно быстрый: Фрэнк всегда так говорил, когда спешил и не был склонен к ироничной болтовне, тем не менее он не стал рассказывать о своих успехах, а они были: только при одном взгляде на лицо Тодескини можно было подумать, что Нобелевская премия вот-вот будет у него в кармане. Полагаю, что он таким образом хотел меня ободрить. Я тоже ничего не стал ему рассказывать, просто дал понять, что я здесь не только здесь любуюсь красотами Парижа. В конце нашей беседы-вокруг да около — хакер на несколько минут задумался, а затем меня огорошил новостью, что завтра прилетает в Париж и уже забронировал номер в моем отеле. Я надолго потерял дар речи, а потом сердито спросил:

— А почему же ты мне сразу не сказал?

Фрэнк улыбнулся и спокойным, чуть извинительным тоном объяснил:

— Мне нужны новые факты для размышления. Вдруг именно этой ночью она придет!

Явно заработался, подумал я и осторожно спросил:

— Фрэнк, кто придет к тебе этой ночью?

— Я сказал «придет»?

— Да.

— Нет, она, скорее всего, прилетит!

— Кто прилетит? Ты можешь мне толком сказать? — заорал я.

— Марк, что ты так кричишь? Я и так неплохо слышу, пока. Но если ты теперь будешь так со мной разговаривать, боюсь, у меня могут возникнуть проблемы со слухом. Видишь ли, я не люблю визгливые звуки. — Он замолчал, я — тоже, застыв в состоянии паники.

— Прости, я неправильно выразился, — продолжил Тодескини далекий от нормальности монолог. — Разговариваю с тобой, а в голове крутится мысль, что я не тот глагол выбрал. Так и есть! И ты меня не понял. Я хотел сказать, что может этой ночью меня посетит… посетит — вот правильный глагол.

— Уверен, она тебя уже посетила! — парировал я.

— Кто?

— Шиза, Фрэнк, шиза.

— Нет, шиза всегда со мной. Меня может посетить Муза.

— Если бы ты сразу мне так сказал… я так разнервничался. А мне нельзя волноваться!

— А кому-то можно?

И сейчас он мне напомнил сатира: хитрое, даже нечестивое, выражение лица, по которому невозможно было угадать, что у него на уме.

— По-моему, тебе. Ты такой же толстокожий, как твои любимые рептилии!

— Не сердись, Марк. Мне было так скучно.

— Развеселился?

— Немного, — ухмыльнулся он. А ты, похоже, подумал, что меня посетит дама?

— Да, — буркнул я. — И что, тебе было скучно с твоим Бифом.

— Птица не может заменить человека, — фальшиво огорчился он.

— Фрэнк, меня сейчас совсем не волнует твой дефицит человеческого общения…

— Я знаю, что тебя волнует. Но можешь успокоиться: мое проживание в отеле не будет стоить миссис Старлингтон ни пенса, как впрочем, и тебе. У меня появился клиент… — И он замолчал, наивно улыбаясь, своими наглыми ярко-голубыми глазами.

— Но каким-таким образом? И кто твой клиент?

— Отдохни и расслабься! Завтра поговорим.

— Скажи, Фрэнк! Я не смогу до утра сомкнуть глаз!

— А это тебе расплата за твои дурацкие комплименты! Я же тебя давно предупреждал!

— Какие комплименты?

— Заколка, змея, хобби!

— Ну ты и сволочь!

— Ладно, остынь. Я же тебе говорил, что компьютеры, а значит, и любая связь не всегда могут хранить секреты. — Жди моего звонка завтра и закажи в свой номер отменный ланч на двоих часам к одиннадцати утра. Напейся, чтобы отключить мозги! Незаметно, что они у тебя сейчас хорошо соображают! Пока. — Фрэнк отключился, оставив меня в состоянии отрешенного недоумения.

Посторонний стук вытащил меня из транса. Принесли мой ужин, но у меня после разговора с хакером аппетит заметно поубавился.

Пока официант расставлял на небольшой овальной столешнице мой ужин, я осмысливал свои предположения. После ухода довольного моей щедростью официанта, я налил в бокал «Шато Лафит «и сел в удобное кресло, стоящее у столика. Но равиоли с домашним сыром и томатным соусом источали такой аромат, что даже если бы я и был сыт — все равно умял бы их с огромным удовольствием. В общем-то, я это и сделал. Но напиваться я не собирался, двух раз за такой короткий период было более чем достаточно.

Стемнело как-то быстро и незаметно для меня, но небо не могло похвалиться звездной россыпью. Казалось, темный покров, таинственный и немного сказочный, медленно и незаметно опускаясь на город, затягивает сверкающий Париж смерчем безудержного веселья, фейерверком красок и огней… И многоликие ночные соблазны-демоны стали править балом. Они так много обещают… красоту и роскошь, вакханалию вкусов, ароматов, звуков… наслаждение, счастье, сладострастие… И, казалось бы, не требуют за это почти никакой оплаты. Все дело в «почти». Дьявол — в мелочах. А люди так их не ценят! Только расплата бывает отнюдь не мизерной.

Я знаю для себя несколько способов удержаться и не дать своему тайному, почти прирученному, дьяволу затянуть себя в омут удовольствий. И один из них-нелегкие воспоминание о своем прошлым опыте и трудные знания, приобретенные в результате послабления своих волевых решений. Впрочем, сегодняшним вечером мне было не до развлечений, но и сконцентрировать свои размышления на какой-то одной мысли у меня не получалось. Честно говоря, мне стало легче, когда Фрэнк сообщил о своем приезде. Самостоятельно я не в состоянии распутать эту сложную паутину, сотканную из разноцветных нитей… Ложь и правда… И каков цвет правды?…

Несмотря на возбужденное состояние, заснул я быстро. Всю ночь мне снилась девушка в бейсболке. Хохоча и улыбалась, она протягивала Тодескини большую жабу, одетую в белое, расшитое стразами, платье. Но жаба, отрицательно покачив пупырчатой головой, направила свои лапы, вдруг превратившиеся в огромного удава, в мою сторону И тот, охватив своим мощным телом мою шею, стал меня душить… «приятное» пробуждение для тех, кому пора проснуться!

Взглянув на часы, я констатировал, что рановато воспользовался услугами виртуальной рептилии, но забот хватало, поэтому не стоило мне нежиться в постели.

Утренний туалет, легкая зарядка и душ заняли у меня минут двадцать. Усевшись за кофейный столик, я открыл ноутбук, затем-почту, но ожидаемых писем не было. Вынув из куртки диктофон, я еще раз внимательно прослушал вчерашнюю беседу с Паскалем Ризи, несколько раз прокрутив ту часть нашего разговора, которая меня насторожила. И, может, только спустя минут десять после прослушивания, я понял, что привлекло мое внимание. Паскаль сказал: «…был не глуп, пожалуй?». Значит, у него были некоторые сомнения — не поступил ли он когда-то глупо? Но это могло касаться чего угодно. Пришло, по-видимому, время на практике попробовать технику латерального мышления. Взяв свой блокнот, я начертил очередную схему, вписывая в нее полученные факты. А затем, применяя к полученному чертежу, различные методы, — разбиение на части, переворот, аналогии-я нарисовал еще несколько схем. И, размышляя над некоторыми спорными моментами, упомянутыми бывшим консьержем, я вдруг понял то, что вчера прошло мимо моего внимания. Исходя из этой новой идеи, я стал строить совершенно другую версию, которая впоследствии оказалась самой близкой к истине… и косвенно мне ее подсказал мой ночной кошмар или… методика латерального мышления. Впрочем, одно не исключало другое.

Глава 2

Я только подумал о Фрэнке, как он мне позвонил, сообщив, что уже прилетел и скоро будет в отеле, спросил в каком номере я живу и напомнил мне о сытном и вкусном ланче. Мы не были еще с Тодескини настолько дружны, чтобы я знал его предпочтения в еде (у меня были абсолютные знания о его пристрастиях в алкоголе, но об этом с утра можно было не беспокоиться). Поэтому я ориентировался только на свои желания и скудные воспоминания о наших, не таких уж и частых совместных трапезах.

Поработав еще минут сорок, я почувствовал голод, но, посмотрев на часы, прикинул, что полчаса ожидания — мелочь для волевого человека.

Сняв халат, я натянул на себя тонкий свитер в шоколадно-бежевых тонах и черные джинсы и, налив в стакан апельсиновый сок, подошел к окну — рассмотреть погоду в перспективе грядущего дня. В перспективе — мне удалось не очень, разве что — на ближайшие пару часов, которые меня не очень-то и волновали, потому что все равно мы с Фрэнком проведем их в моем номере за ланчем и, надеюсь, за конструктивным разговором в поисках истины.

Осеннее солнце решило, по-видимому, сегодня основательно отдохнуть, устроив в октябре декабрьское утро. Низко нависшее, сизое, небо обещало в лучшем случае затяжной дождь, а в худшем — мокрый снег. Хотя эти две версии развития погодного настроения для меня не имели принципиальной разницы.

Продолжить размышления на тему: «я и погода», мне помешало легкое стаккато в дверь моего номера. Попытка Фрэка простучать какую-нибудь замысловатую мелодию, возможно, и удалась бы, но я открыл дверь.

Фрэнк, вероятно, утопически надеясь произвести какой-то особый эффект на французскую богему, выглядел, как художник с претензией на беспредельный креатив: трикотажный блузон цвета лимонной пастилы с темно-вишневым и синим орнаментами на груди, бордовые брюки свободного покроя; из-под открытого ворота виднелась сливовая водолазка; такого же цвета шарф, повязанный в гламурно-богемном стиле (название стиля сказал мне позже Фрэнк), довершал наряд беспокойного самца-попугая в стадии активного поиска подружки. Золотисто-медный капюшон волос обрамлял худое лицо с отросшей двухдневной щетиной. И если бы хакер был в черной сутане — вполне мог сойти за монаха или проповедника, потому что огромные голубые глаза Тодескини горели каким-то фанатичным огнем и азартом, хотя вряд ли религиозной природы. Энергично ворвавшись в мой номер, он ураганным прыжком заскочил в туалет, на ходу сбросив на пол две больших сумки. У меня возникло ощущение, что за ним кто-то гонится, и я автоматически выглянул за дверь: относительная тишина, безлюдность коридора и холла меня успокоили. Впрочем, его молниеносность могла иметь другую подоплеку, и шум воды сливного бачка унитаза подтвердил мой последний вывод.

Вскоре Фрэнк уже сидел в широком кресле у кофейного столика и беззаботно улыбался, радуясь произведенному эффекту.

— Как тебе мой наряд?

— Смотря кого ты хотел очаровать… Если — французских женщин — едва ли тебе это удалось. А вот если геев, то… может быть.

— Хотелось бы покорить всех, — серьезно ответил Фрэнк. — Но на вечер у меня припасен другой наряд. — Он поднялся и подошел к зеркалу, висящему на противоположной стене. Улыбаясь своему отражению, мужчина промолвил:

— Как ты думаешь, Марк, мне пойдет дирндль?

— Что тебе подойдет?

Фрэнк повернулся ко мне и манерно спросил:

— Ты, смотрю, совсем не в тренде? Дирндль — это женский национальный костюм альпийского региона. Знаешь, такая блуза с корсетом и широкая юбка с ярким фартуком.

Молчал я минуты три, пытаясь понять, окончательно ли свихнулся Фрэнк или все же есть шанс на благополучный исход его психопатии. Тодескини ждал моего ответа…

— Ну… мне кажется, тебе пойдет не только… мм… как там называется этот чудесный наряд? — спокойно спросил я (всем известно, что больных людей не надо нервировать).

— Дирндль.

— Вот-вот, дирндль, — согласился я и, подойдя к окну, повернулся спиной к моему гостю, чтобы тот не видел выражение моего лица. А затем сказал величественным голосом, вложив в него всю свою серьезность: — Но, думаю, эффектнее все же ты будешь смотреться в ципао, а вот ханьфу тебе пойдет меньше. Но это мое личное мнение, тем более я не знаю, насколько это сейчас в тренде. Можно еще попробовать цюньчан из шелка или дамаста, только обязательно с биси. В этом случае, нельзя, безусловно, забывать об исподнем, чжуньи или чжунчан из хлопчатника или шелка. Хотя лучше тебе все-таки проконсультироваться с ведущими стилистами, я-то детектив. Ты, Фрэнк, обладаешь исключительными внешними данными, даже не всем китайцам идет их национальная одежда, а вот ты в ней будешь смотреться очень органично. — Я развернулся от окна и посмотрел на Фрэнка, застывшего у зеркала и приоткрывшего рот в какой-то странной гримасе. Пожалуй, я перестарался: надо было срочно выводить парня из ступора. Но он меня опередил:

— Наверное, ты прав, лучше мне поговорить со специалистом. Все-таки мода-дело тонкое, — констатировал он каким-то отрешенным голосом, но, увидев выражение моего «поплывшего» от раздираемого смеха лица, лукаво улыбнувшись, добавил: — Марк, я уже решил было, что ты того… малость ударился головой о пролетающий астероид.

— А он что, пролетал? — усмехнулся я. — А что я тогда должен был подумать о тебе и о твоем дриндле?

— Дирндль, Марк, — исправил Тодескини.

— По-видимому, какой-то вирус от своего компа ты точно подхватил, — заметил я. — И как давно ты носишь женскую одежду?

— Пока еще ни разу не пробовал. Вот, подумал, Париж — мировая столица моды, может, и мне стоит освоить еще одну профессию? Конечно, по окончанию нашего расследования. — Он устало вздохнул и направился к креслу:

— Насчет вируса, Марк, ты не прав, — зевнув и развалившись в кресле, Фрэнк пояснил:

— За трое суток я поспал в общей сложности, наверно, часов тринадцать. — Так что у меня не вирус в голове, а какой-то сумасшедший нейрон там завелась.

— Так, может, тебе поспать?

— Вечером, Марк, вечером. Давай закончим запланированную работу, чуть расслабимся, а уж затем спать. Тем более я выпил уже не одну чашку кофе, так что все равно сейчас не смогу заснуть. Вот поесть бы… — Мимика Тодескини заметно изменилась: глаза печально обозрели пустой стол, уголки губ скорбно опустились, рыжие брови сердито нахмурились — точь в точь ребенок, которого лишили сладкого.

— Не плачь, малыш, сейчас принесут твое мороженое, — усмехнулся я.

— Я не ем мороженого, дядя. Я ем мясо три раза в сутки, — он улыбнулся и оскалился, корча из себя свирепого хищника. — Надеюсь, ты забил хоть кого-нибудь? Мне предпочтительно мясо крупного рогатого скота. Огромный стейк или бифштекс меня может задобрить на какое-то время для общения с тобой.

Я не успел достойно ответить этому зарвавшемуся хакеру: в номер вновь постучали, но тихо и корректно. Открыв дверь, я пропустил официанта, прикатившего наш ланч, которого, судя по количеству посуды, с лихвой бы хватило на четверых — этакий завтрак Гаргантюа. Я подумал, что лучше устроить бранч и поесть плотно, чтобы потом уже до вечера не отвлекаться на еду. От изумительного аромата закружилась голова, а слюнные железы заработали со скоростью пожарного брандспойта. В качестве закуски я выбрал fegatelli salsa pervade (куриная печень в уксусно — анчоусном соусе) для себя, а для Фрэнка — шафранный ризотто с черными трюфелями, на горячее — тибон (толстый филе-миньон) с луковым мармеладом и с золотистым картофельным пирогом. Так как к шоколаду и ягодам Тодескини относится благосклонно, как, впрочем, и я, то на десерт выбрал шоколадный мусс с малиной, завернутый в золотой съедобный лист. Вдохновленные таким великолепием мы нырнули в омут обжорства, выпав на некоторое время из действительности. Но и после того, как все было съедено, нам понадобилось еще некоторое время, чтобы прийти в себя после такого неслабого стресса по желудку (и не только!) в такое-то время дня! Минут через десять сознание стало возвращаться, и спустя еще пять глубоких вдохов удалось «запустить «мозги. В конце концов я нашел в себе силы задать, правда, очень слабым голосом, вопрос Фрэнку:

— Кто тебя нанял и в связи с каким делом?

— Вообще-то хотели воспользоваться твоими услугами, — так же слабо, как после тяжелой болезни, ответил мой сотрапезник. — Но на своем сайте ты разместил соответствующее объявление, и вышли на меня. Включи свою пресловутую логику и сам сможешь сообразить.

Я не долго размышлял, сложив два и два, и через минуту спросил:

— Макс?

Фрэнк кивнул, похоже, у него не было сил даже ответить.

— Ты теперь думаешь, что эти дела связаны? — спросил я.

— Не уверен, конечно, но не исключаю этого.

— Макс уверен, что профессор знал тайну смерти его отца?

— А как ты сам думаешь?

— Думаю, Алан Биггс не мог не знать. Но Макс же не считает, что пропавший дневник может находиться во Франции?

— Это маловероятно, но возможно. Он полагает, что мы вдвоем быстрее справимся с расследованием смерти Лоры. Ведь неспроста старик упоминал убийство французской актрисы. Значит, каким-то образом он что-то знал о той трагедии. Да и пропажа дневника… — Тодескини осмелился пригубить кофе.

— У меня такое чувство, что мы уже сейчас увязли в таком количестве информации… А с каждым днем ее будет все больше!

— Не суетись. Адлер понимает, что для нас главное сейчас — расследование смерти журналистки. Нас никто не торопит. Если мы, занимаясь делом мисс Кэмпион, что-нибудь раскопаем, — хорошо. Ну а если — нет, то он будет ждать. Для него, по-моему, этот вопрос не так актуален, как для его матери. Вот кто страдает! Тем более что за расследование истории с Томом Адлером все равно никто не возьмется!

— Да, но я не могу так работать! У меня сразу возникает перед человеком моральное обязательство. И это обстоятельство для меня, как дамоклов меч! — вспыхнул я.

— Ну ладно, не кипятись. — Досадливо пожал плечами Фрэнк. — Посмотришь, все у нас получиться. — Он сделал преувеличенно тяжелый выдох. — Я вот из-за тебя переел! Рискнул своим здоровьем!

— Это ты из-за меня переел? — возмутился я, даже забыв, что ослаб после обильного трапезы. — Это ты решил объесться на целый день, чтобы сэкономить свои денежки.

— Да ладно тебе кудахтать, как старая курица. Вспомни, ты же джентльмен с итальянским налетом, а так мелочишься. — Лениво потянувшись, Тодескини выпрямил свои длинные ноги. — Не переживай, я угощу тебя ужином, хотя не надо забывать, что на ночь нельзя много есть — плохо сказывается на фигуре, да и сон беспокойный. — Он сладко зевнул. — А я хочу, чтобы ты спал крепко, так будет полезнее и для твоего здоровья и для нашей совместной работы, — благодушно закончив свой монолог, Фрэнк пружинисто встал с кресла и подошел к окну.

Раздался стук в дверь: официант, приятный молодой человек, поблагодарив меня за подписанный счет и «чаевые», укатил свою тележку на «фабрику кулинарного искусства».

Подойдя к окну и став рядом с ним, я стал излагать подробности своих бесед с Венсаном и Паскалем. Закончив свое повествование, я спросил:

— Ну и что ты думаешь об этом всем? Особенно об анонимке?

Тодескини действительно выглядел озабоченным. Он напряженно молчал. И я, не выдержав паузу, спросил:

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Пойдем присядем. Надеюсь, наше продолжительное топтание у окна «съело» избыток калорий.

— Ты боишься поправиться? — удивился я.

Он обреченно простонал:

— Понимаешь, Марк. Ты пока не знаешь, но я серьезно болен.

— Как болен? Чем? — изумился я.

— Склерозом желудка, к тому же в острой его форме. Кстати, это сейчас весьма распространенное заболевание, можно сказать, пандемия, причем болезнь-то заразная, поэтому тебе нужно быть поосторожнее со мной, и не допускать возможного рецидива — Тодескини отвернулся от окна и направился к креслу. — И сейчас я озабочен тем, где, когда и чем я буду вновь его наполнять, — сказал он, усевшись.

— Господи! Я и вправду подумал, что ты серьезно болен, — облегченно вздохнул я, тоже усаживаясь в кресло напротив.

— Вот видишь, как все легко воспринимается на фоне неизлечимой болезни, — хмыкнул Фрэнк, пожав плечами, — нападение инопланетян, войны, кризисы, гибель планеты, в конце концов. А тебя обескуражило, даже выбило из колеи более сложное, чем обычно, расследование, — усмехнулся он. — Во-первых, я прилетел не с пустыми руками! И сейчас ты в этом убедишься. А во-вторых, мы не ограничены жесткими рамками времени, что весьма существенно. И потом, вспомни, что я могу добыть часть информации оперативнее, чем некоторые полицейские. Многим людям, да что там людям — странам! — просто повезло, что я не занимаюсь сейчас своей основной работой. Ты должен радоваться этому, — поучительно резюмировал хакер.

В этом Тодескини, конечно, был прав. На душе мне стало чуть легче, да и мысли обрели некую упорядоченность в своем хаотичном движении.

— Ладно, тогда показывай свои достижения.

— Хорошо. Но у меня есть вопрос, только не знаю, сможешь ли ты на него ответить честно?

— А почему я должен тебе лгать?

— Обрати внимание, я сказал «сможешь», но — не» захочешь». Есть разница?

— Безусловно, я это заметил, только все равно пока не понимаю о чем ты?

— Сейчас поймешь. Ты до сих пор идеализируешь Лору?

— Я никогда ее не идеализировал.

— Возможно, но, мне кажется, ты старался не замечать некоторых ее, не самых привлекательных, качеств. — Он поднялся и подошел к бару. — Будешь воду?

— Да, — кивнул я. — Фрэнк, я не очень хочу замечать недостатки других людей, потому что у меня самого их — море.

— Я имею в виду нечто другое…

— Понятно, можешь не продолжать. Ты говоришь о виктимологии.

— Да. Я просто хочу рассмотреть более глубже основную нашу версию именно в этом аспекте. Только вначале ознакомься со всем тем, что мне удалось узнать. А я займусь тем, что нарыл ты. — Поставив бутылки с водой на стол, он подошел к своему багажу и открыл одну из сумок. Вынув оттуда синюю папку и лэптоп, он возвратился со всем этим к столику. Подав мне папку, Фрэнк уселся и, водрузив комп на свои ноги, раскрыл его. Тонкие пальцы хакера привычно забегали по клавиатуре, глаза сконцентрировались на светящимся мониторе, а сам он казался совершенно отрешенным от этой реальности.

Промочив горло, я тоже принялся за работу. Прежде всего меня интересовали отчеты телефонных компаний Tesco и Post Office с детализацией всех телефонных звонков, которые поступали на телефоны мисс Кэмпион, и ее звонки другим абонентам. Мне было несложно разобраться, потому что все, что могло нас заинтересовать, Фрэнк уже подчеркнул. Но я, тем не менее счел нужным просмотреть все тщательным образом еще раз, хотя больше ничего примечательного обнаружить мне не удалось. Кое-что меня слегка озадачило, и это «кое-что» нужно будет обсудить с Тодескини. Затем я перешел к той информации, которую Фрэнку удалось вытащить из ноутбука Лоры. Но никаких материалов, касающихся старых журналистских расследований, здесь не было. Видимо, женщина их удалила.

— Фрэнк, а ты можешь восстановить удаленные файлы?

Рыжеволосый хакер никак не отреагировал на мой зов. Пришлось повторить еще раз, но усилив громкость.

— Что ты орешь, Марк. Я тебе уже говорил, что очень дорожу своими органами чувств. И никому не позволю даже малейшей попытки их травмировать, — с ложным пафосом проговорил Тодескини. — Твой вопрос я понял с первого раза. Надо уметь ждать. Ты же знаешь, что тому, кто умеет ждать, достается самое лучшее. — Он потянулся и оторвал свои глаза от монитора. — Могу, но считаю, что этого пока делать не нужно. — Склонив голову набок, Фрэнк искоса посмотрел на меня.

— Я не говорю, что сейчас. Вдруг версия с убийством актрисы окажется несостоятельной?

Мужчина неторопливо откинулся на спинку кресла, сцепив руки за головой и, зевнув, ответил:

— Полагаю, мы на правильном пути. К тому же анонимное сообщение тебе прислали из Кальви.

Я внимательно посмотрел на него, ожидая продолжения. И оно последовало:

— Из интернет-кафе. Кальви, если ты еще не знаешь, находится на Корсике. Так что все пути ведут туда.

— Ты меня не удивил. Почему-то я так и думал.

— Интуиция?

— Может быть, и она. Но, не только.

— А мне не дают покоя слова профессора… — задумчиво проговорил Фрэнк. — Ты пришел к какому-нибудь выводу?

— У меня такое чувство, что Полин врала. Не обо всем, конечно.

— Откуда Полин могла знать о Мишель?

— Знать-то не могла. Могла слышать. Но что-то не так…

— Что не так?

— Если бы я знал — сформулировал бы точнее.

— Не торопи события, разберемся. — Он попил воды и вновь погрузился в работу. К сожалению, я такой усидчивостью не обладал и прошелся к туалету, но не только для того, чтобы размять икроножные мышцы. Затем и Фрэнк последовал моему примеру.

Около четырех часов пополудни мы сделали перерыв, потому что Тодескини вспомнил, что он еще даже не зашел в свой номер: «Видишь, какой я трудоголик! Совсем о себе забыл!» Устало протерев глаза, Тодескини громогласно (мои уши его, видимо, не волнуют!) объявил, что идет к себе и вернется через полчаса. Забрав свои баулы, но оставив лэптоп, он удалился.

Я подошел к окну. Глядя на вечерний город, я думал о следующем витке нашего расследования. Но вскоре у меня появилась мысль о перекусе, хотя есть еще не хотелось. Мне стало любопытно, что подразумевал Фрэнк, говоря об ужине? Когда он успел забронировать столик? И главное — где?

Тодескини возвратился спустя полчаса. Его волосы, затянутые в «хвост», были чуть влажные; он переоделся в обычные джинсы и футболку цвета взбесившейся креветки.

На часы, висевшие на стене, мы посмотрели одновременно. Пять часов — пора было пить чай. Открыв мини- бар, Фрэнк достал две банки пива. К этой «чайной» сервировке я добавил два бокала. Организовав такой вот «фай-о-клок», мы принялись обсуждать итоги нашей работы.

Фрэнк сразу показал мне результат, который выдала программа биометрического сравнения изображений лиц Мишель и Кристель. Вероятность их родства составила 77,3 %. Примерно такой процент накануне определил и я, визуально, даже без всяких вычислений и сравнений параметров лиц обеих девушек. Значит, будем исходить из основного предположения, что Кристель — дочь Мишель Байю. Тодескини удалось взломать сайт департамента образования и мэрии города Корте, в частности — отдел кадастра, чтобы узнать владельца частной школы-интерната. Ею оказалась мадам Оливия Виар, унаследовавшая это учреждение после смерти мужа, месье Рене Домье, успешного бизнесмена.

Ей пятьдесят пять лет, у нее трое взрослых детей. Сын Серж Домье, тридцати восьми лет, разведен, детей нет, директор школы-интерната. Дочь Жюльетт Домье, тридцати одного года, незамужняя, бездетная. Мадемуазель Жюльетт Домье — заместитель директора школы-интерната. И младшая дочь Адель Домье, двадцати восьми лет, сотрудница библиотеки в этой же школе. Сообщив мне эти сведения, Фрэнк спросил:

— Тебе говорят о чем-нибудь эти имена, ну кроме Жюльетт, о которой ты мне говорил. А остальные?

Глотнув пива и закрыв глаза, я расслабленно откинул голову назад. Пару минут напрягал мозги, но память молчала. Только один факт мне пришел на ум:

— Кроме того, что Лора упоминала о своем романе с неким Сержем в круизе. И какой-то Серж Морель подарил ей аллигатора с электронной начинкой, который он заказал из города Корте. Не много ли Сержей и совпадений в одной истории?

— Ну знаешь… Сержей во Франции, и не только, в избытке. Но вот то, что много совпадений… это уже кое-что. — Фрэнк сделал пару глотков напитка, а затем жалобным голосом проблеял:

— Я вижу, Лоутон, ты забыл о моем смертельном заболевании…

— Фрэнк, я пришел к выводу, что склероз желудка — сугубо твое, эксклюзивное, похоже, заболевание, и, вероятно, твой случай — единственный прецедент за всю историю человеческого существования. Так что ты мне нагло заливал в отношении пандемии.

— Ты хочешь сказать, что вру и не могу умереть от голода?

— Нет, такой ответственности я на себя взять не смогу, поэтому готов на все.

— На все?

— Мм… почти.

Тодескини вновь посмотрел на часы.

— Марк, давай остальное обсуждение оставим на ужин. Мы будем сегодня вкушать яства в крутом заведении, поэтому не мешает сейчас привести себя в порядок. И у нас еще есть время для прогулки по Парижу. — Он поставил свой бокал с недопитым пивом на стол и поднялся.

— Ты мне хотя бы озвучь, куда мы пойдем ужинать, чтобы я знал, какой национальный костюм мне подбирать.

— А блюда какой кухни ты предпочел бы сегодня вечером? Североафриканскую, то бишь марокканскую, китайскую, итальянскую или французскую? — ухмыльнулся он по-детски.

— Ту, которую ты уже выбрал.

Фрэнк удовлетворенно кивнул.

— И ты не пожалеешь, мой друг! Я давно хотел попробовать знаменитую утку в «Серебряной башне», — как ни в чем ни бывало сказал этот наивный парень.

— Ты решил изобразить передо мной шута? — чуть раздраженно спросил я.

— Отнюдь. Я реалист, потому что правильно оцениваю конкретную ситуацию и свое место в ней.

На эту его квинтэссенцию нашей беседы мне нечего было ответить, я только и смог произнести:

— Раньше, до того, как мы с тобой стали более плотно общаться, я считал, что ты безразличен к еде и питаешься в основном разогретой в микроволновке пиццей.

— Представь себе, несмотря на мою, казалось бы, кажущуюся всеядность, мое равнодушие несколько относительно; и то, только потому, что более десяти лет своей жизни я очень ценил время и пытался выжать из него максимально возможное. И дело было не только в деньгах. Я хотел достичь своего «потолка» в компьютерном программировании. Кстати, удалось немало. — Он бросил на меня пытливый взгляд. — Упорный труд, несомненно, приносит хорошие дивиденды, хотя моя семья и так далеко не бедная. Но я хотел зарабатывать сам и по-другому. И сейчас я смог это сделать в достаточном формате, чтобы позволить себе расслабиться и получать от жизни удовольствие, и от еды в том числе. А возможно, и попробовать себя в другом деле. Пока мне нравится работа детектива. К тому же у меня есть стойкое убеждение, что результаты моих усилий будут весьма плодотворны.

Фрэнк редко позволял себе такие откровенные рулады. И я это оценил, но тем не менее спросил:

— Ты серьезно говорил о «Серебряной башне»?

— Да. А что?

— Туда и звезде кино не так-то легко проникнуть.

— Звезде кино, может быть. Но я-то не кинозвезда. Я круче. Мне вчера удалось заказать столик.

— Очуметь! Как тебе удалось за день заказать столик в самом знаменитом ресторане Парижа?

— Франция — это колыбель высокомерных мэтров. И, чтобы поесть, как едят в Париже звезды, не стоит полагаться на портье отеля или на свою харизму.

— И какой-же способ изыскал ты?

— Есть такая дама, королева ресторанной рекламы. Зовут ее Клэр Дега. Многие звезды пользуются услугами этой знаменитой француженки.

— Но как ты на нее вышел?

— Не догадываешься?

— Догадываюсь. Ты имел честь оказывать ей свою услугу?

— Да. Поэтому и позвонил ей. Так что к семи мы идем или едем в лучший ресторан для свиданий.

— Для свиданий?

— Ну да. Нередко успешные влюбленные проводят там романтический ужин.

— А не примут ли нас за голубых?

— Тебя это волнует? — равнодушно спросил Фрэнк.

— Мне как-то не все равно, что обо мне могут подумать.

— Не переживай, там ужинают не только влюбленные. Если не будешь кривляться, то тебя не примут за гея. Тем более что дирндль я надевать не буду.

— Спасибо. Прямо-таки вдохнул надежду!

— Я — такой! Оцени свое везение! — Он поднялся и направился к двери. — Через какое время ты будешь готов?

— Ну мне на твоем фоне бессмысленно даже пытаться произвести какое-нибудь впечатление на Париж, так что я управлюсь за полчаса.

Особого выбора у меня не было, и я решился на светло-серый костюм и голубую рубашку, надел туфли с длинным носом, которые зрительно увеличивали размер ноги. Помню, кто-то из знатоков моды сказал, что на некоторых женщин такая обувь действует гипнотически, потому что они уверены: у мужчины все должно быть пропорционально. Если нога большая, значит, и все остальное ей под стать. Осмотрев себя в зеркале, я остался доволен своим внешним видом.

Но вот Фрэнк выглядел, безусловно, более эффектно. На нем была рубашка в красно-белую французскую клетку, называемую «виши», темные пиджак, брюки и галстук-бабочку. Я обратил внимание на его обувь; вроде бы — мокасины, а вроде и нет. Тодескини заметил мой взгляд и спросил:

— Тебе понравились мои топсайдеры?

— Я даже не знаю, что это такое.

— Это специальная обувь для яхтсменов.

— А… понятно. Успешный мужчина, только что сошедший с трапа собственной яхты, приплыл, так сказать, на ужин в «Серебряную башню».

— Сам видишь, как все хорошо читается.

— А я в каком качестве буду тебя сопровождать?

Окинув меня скептическим взглядом, он вальяжно ответил:

— Ну, может, администратор чего-нибудь… и у нас деловой ужин.

— Ты знаешь, я так тебе благодарен, что ты не надел этот…

— Дирндль, — подсказал Тодескини.

— Вот-вот, дирндль. Так что согласен быть даже юнгой на твоей яхте.

— Вот и славно. Когда я куплю яхту — подумаю об этом.

Время еще было, и мы решили прогуляться — устроить прелюдию перед предстоящим действом.

Начав свой маршрут с Правого берега, мы перешли Сену и прошли по древним улочкам острова Сан-Луи. Полюбовавшись химерами собора Нотр-Дам-де-Пари, пересекли еще один мост, ведущий к Левому берегу, и спустились на набережную Турнель, а затем подошли к пятиэтажной «Серебряной башне»(буквальный перевод — «Денежная башня»). У дверей нас встретил швейцар в наполеоновской ливрее. Практически все звезды, блистающие когда-либо на кинематографическом небосклоне, наряду с известными политиками, были здесь представлены, фотографиями на стенах: королева Виктория и Тина Тернер, Кеннеди и Боуи, Пикассо и Шварценеггер…

Мы зашли в обитый плюшем лифт. Другой служитель в смокинге поднял нас на последний этаж и нашему взору открылся умопомрачительный вид: собор Парижской Богоматери во всем своем блеске и величии. Мы видели каждый шпиль, каждую горгулью, каждую мансарду — все, что делает Париж самым красивым и кинематографическим городом мира.

Метрдотель провел нас к нашему столику. Воодушевленный такой экскурсией, я не скрывал своего восторга. Обычная бесстрастность Фрэнка здесь тоже претерпела серьезную метаморфозу: на его лице расцвела радостная, по-мальчишески восторженная, улыбка, будто он воочию встретил Санта Клауса с северным оленем в придачу.

Оказавшись впервые в этом знаменитом ресторане, мы все же выбрали из огромного ассортимента фирменное блюдо — Caneton a la Tour d'Argent («выжатую» утку), являющуюся визитной карточкой заведения. Утки здесь не простые, а с родословной. Выращивают их на фермах, на болотах Атлантического побережья вблизи Нанта с 1650 года. Там нет никакой промышленной деятельности, так что каналы, где разводят птицу, экологически чистые. С 1890 года «Башня» нумерует своих уток. Мы получили сертификаты с номерами «наших «птиц, достойные того, чтобы поместить их в рамочки. Поджаренную утку расплющивают знаменитым серебряным прессом, напоминающим орудие пыток времен испанской инквизиции. Спрессованную утку подают в восхитительном соусе из мадейры и коньяка, замешанном на утиной крови, куда постепенно добавляют pommes souffles, горячие картофельные шарики. Вторую порцию утки нам подали в виде обжаренных на огне ножек с легким гарниром, состоящим из разных сортов салата и ароматических трав.

Насытившись, мы так расслабились, что забыли не только о работе, но и о дальнейших своих планах. Моя совесть стала просыпаться после десерта из земляники и фисташкового мороженого. Когда мы подняли хрустальные бокалы с «Шато д'Икем», чувство долга тюкнуло меня по темечку, во всяком случае, мне так показалось. Фрэнк, заметив мою невысказанную боль и глубоко затаенную тоску в сухих глазах, мужественно взял на себя ответственность за начало консилиума. Но вначале мы выпили за успех нашего первого совместного расследования в Париже.

— Марк, я вот думаю, а почему наш, будем пока считать, доброжелатель не воспользовался анонимайзером?

— А что это?

— Это специальная программа, позволяющая скрыть ай-пи-адрес конкретного компьютера.

— Думаю, он будет играть в открытую.

Фрэнк задумчиво прожевал ягоду и неуверенно произнес:

— Полагаешь, он собирается с нами познакомиться?

— Необязательно, но, возможно. Скорее всего, он… кстати, почему — он? Быть может, это женщина. Или скорее — не один человек. Так вот, для доброжелателя важно, чтобы справедливость восторжествовала. — Фрэнк недоумевающе посмотрел на меня. — Ну, вероятно, «справедливость» в его понимании, — пояснил я. — Мы же не знаем, какие цели он преследует. Не исключено, что этот аноним хочет докопаться до истины, а может, и нет. Но, подозреваю, письма будут приходить и дальше. Только вот насколько они приблизят нас к истине?

Тодескини глотнул золотисто-соломенный напиток и восторженно провозгласил:

— Несмотря на то что я равнодушен к винам, но это, безусловно, одно из самых восхитительных, которых мне доводилось пробовать.

— Согласен. Гармоничный баланс кислотности и сладости. Мед, апельсин, миндаль и еще что-то.

— И послевкусие… длительное.

— Я предлагаю следующее. — Приятель поставил бокал на стол. — Будем считать, что автор этого послания дает нам понять, что убийцу нужно искать среди тех людей, которых смог вспомнить этот… как его?…

— Паскаль Ризи.

— Да. И по логике получается, что если Мишель была убита, то именно той девчонкой. На нее все указывает. Она заселилась за пару месяцев до убийства и съехала почти сразу после него. И потом, она была англичанкой.

— Но это совсем не значит, что убийца сейчас находится в Англии. К тому же она могла наврать, что приехала из Великобритании. Кстати, Фрэнк, что ты имел в виду, когда спросил меня о виктимологии?

— Ты согласен, что мертвым, даже если они были тебе дороги, не стоит все время петь дифирамбы?

— Я отнюдь не пою Лоре панегирики.

— Возможно, но в твоих словах о ней прослеживается некоторое… не знаю, как лучше сказать, ну что-ли… оправдание своего рода.

— Фрэнк, не ходи вокруг да около, — разозлился я. — Ты прав, Лора не была ангелом. И я не говорю, что она проводила свои расследования исключительно во имя торжества истины. — Я отпил большой глоток вина, даже не обратив внимания на его восхитительный вкус. — Она была амбициозной, решительной и, по-видимому, иногда жестокой. Ну а как ты хотел? В таком бизнесе по-другому нельзя.

Внимательно посмотрев на меня, Тодескини улыбнулся чуть снисходительно, пожав плечами, пояснил:

— Я с тобой абсолютно согласен: в нашем современном бизнесе, как в джунглях, среди хищников — выживает сильнейший. Но стоит ли тогда посвящать себя такой деятельности? — задумчиво проговорил он. — Хотя я сам-то чем лучше? — вздохнул хакер. — Ладно, сейчас не об этом речь. Мне кажется, да и ты так тоже считаешь, что вначале журналистку пытались запугать. Так?

— Да.

— Значит, это не было местью каких-то старых недругов мисс Кэмпион. Логично было бы либо почти сразу убить, либо перекрыть каким-то образом кислород в ее журналистской работе. — Он замолчал, подождав, пока подошедший официант уберет пустые креманки и поставит кофе.

— Несмотря на то что мы с тобой выбрали именно эту версию за основную, все-таки не понятно — почему в этот раз не было писем с угрозами?

— Марк, ты мыслишь иногда стереотипно. — Он встал из-за стола. — Я схожу отолью, а ты попробуй посмотреть на этот аспект под другим углом зрения.

Я попробовал. Наслаждаясь ароматным напитком, я вспомнил то, о чем уже размышлял не так давно. Ведь у меня было подходящее объяснение, просто я не довел его до финала. И когда мой приятель возвратился и, усевшись на свое место, с довольным видом принялся за остывший кофе (насколько я помню, Фрэнк предпочитал именно такой, чуть теплый напиток), я сказал:

— Полагаю, последние недруги Лоры изучили ее характер и знали, что угрозы на нее не действуют. Самолюбивая и рискованная журналистка всегда шла до победного конца. И они избрали другую тактику. — Я сделал паузу и допил кофе. Фрэнк выжидающе смотрел на меня, и лицо его было задумчивым.

— Думаю, логика их рассуждений сводилась к следующему, — продолжил я. — Слежка за Лорой действительно была, но какая-то странная, постановочная. Затем добавились галлюцинации и кошмары. Что делает нормальная женщина, случись с ней нечто подобное? Идет в полицию? Нет! Что она там скажет? Что за ней наблюдают, и ей постоянно что-то мерещится? И ее мучают ужасные сновидения? Каков будет ответ? Ты додумывай дальнейшее развитие сценария, а я пойду освобожу место для порции коньяка с еще одной чашкой кофе.

— Надо же. Ты мне сегодня дорого обходишься. Я так понимаю, что тебе с некоторых пор понравился «Курвуазье» ВСОП?

— Верно.

— Вы, мистер Лоутон, нагло пользуетесь моей щедростью и безотказностью.

Когда я возвратился, на нашем столике уже стояли два бокала, чуть наполненные коньяком, и две чашки эспрессо.

— Но Лора не пошла к врачу, — улыбаясь, Тодескини продолжил начатый мною рассказ после того, как я расположился в своем кресле. — Такое развитие сценария предполагал ты?

— Примерно. У нее, как тебе известно, был приятель-детектив, поэтому она обратилась к нему, дабы убедиться в чем дело: в слежке или в своем психическом расстройстве. Если оказалось бы, что слежки нет — Лора пошла бы к врачу.

— И тут все плохое прекратилось, — закончил Фрэнк мою речь. — Что ж, признаю, был не прав: ты можешь мыслить креативно. — Я тебе, кстати, приготовил небольшой сюрприз, но расскажу о нем попозже. И вот что хотел бы у тебя узнать. Только отнесись к моим откровениям чуть философски. — Сузив глаза, попросил он.

Глотнув коньяк и ощутив приятное тепло, легкую невесомость и беззаботную эйфорию, я понял, что в таком состоянии мне все будет казаться в «философском», то есть в розовом цвете.

— Если бы твоя приятельница не была такой тщеславной и самонадеянной, ее бы не убили. Так что, гордыня — действительно грех.

— Фрэнк, ну мы же говорили, в этом виде деятельности по-другому нельзя, — устало и чуть раздраженно проворчал я.

— Можно. Нужно знать чувство меры и не зарываться.

— А ты разве не такой? — парировал я.

— Не такой, поэтому имею право так говорить. — Он хмуро посмотрел на свои музыкальные пальцы, картинно обхватившие бокал с коньяком. — У меня тоже был соблазн — возомнить себя всемогущим… Но я вовремя остановился. А то бы мы здесь сейчас с тобой не сидели. И в лучшем случае осталась бы от меня горстка праха. — Фрэнк пригубил коньяк и задумчиво продолжил: — Успех, комплименты, преклонение или зависть окружающих — все это развращает тщеславие, которое в свою очередь требует все большего восхищения. В конечном итоге разгоревшийся огонь славолюбия уничтожает источник его породивший. Разве не так? — устало и чуть отрешенно спросил он.

— Возможно, — кивнул я, мне не очень хотелось вступать в дискуссию.

— Лора была богата и успешна, достаточно известна. Зачем она пускалась в рискованные предприятия? Люди забывчивы, а ей нужно было вновь и вновь вызывать их интерес к себе, ну и деньги, конечно, в этом деле играют совсем не последнюю роль, — Тодескини вздохнул и резюмировал: — Ладно, я просто хотел узнать, что ты думаешь на этот счет. Но если ты не хочешь говорить — не надо.

Я задумался.

— В принципе, ты прав… честно. Я тоже думал об этом, но, знаешь, как-то абстрактно, не применительно к конкретной личности, — сдержав зевоту, я попросил: — Фрэнк, давай, уже свой сюрприз. И поедем в отель, очень уж спать хочется.

— И это говоришь мне ты? Насчет сна? Да я уже готов и здесь прикорнуть, где-нибудь в уголке. — Он сладко зевнул, прикрыв нижнюю часть лица рукой. — Хочешь сюрприз… хорошо. Мне удалось кое-что узнать о нашем талантливом мистере Рипли, то есть Ларсе Слэйтере.

— То, что он родился во Франции? Так он этого и не скрывает.

— Мне удалось взломать его электронную почту.

— А что для тебя это представляло какую-то проблему?

— В том-то и дело, что нет. Но вот с почтой этого садовника возникли проблемы.

— Хорошая защита?

— Не то слово. Вот я и подумал, зачем обычному, пусть и талантливому ландшафтному дизайнеру такой серьезный уровень защиты?

— Может, он шпион? — пошутил я.

— Вполне, вероятно, — серьезно ответил Фрэнк. — Так что шутки здесь неуместны. А если учесть его близкую «дружбу» с миссис Теллер, правой рукой Элизабет, — получается интересная картинка потенциального промышленного шпионажа. И в свете этого — смерть профессора и пропажа дневника — мне видятся очень логично.

— Да, пожалуй. Но я так понимаю, что самое главное у меня впереди.

— За это мое «открытие», в общем-то, ты меня должен угощать коньяком.

— Без проблем. Только… давай завтра. Сегодня уже достаточно алкоголя. Тем более что мне завтра придется сесть за руль.

— Конечно, иначе я рискую заснуть в такси. Так вот… — Фрэнк не спеша допил коньяк и кофе и, расслабленно развалившись в кресле, продолжил: — Ларс переписывался с некой или неким Ниагарой.

— И что? Что в этом такого примечательного для нас?

— Два момента. Во-первых, переписка, зашифрована.

— Но, насколько мне известно, существуют программы как шифровки, так и расшифровки? — очень удивился я, пытаясь вспомнить когда-то мельком прочитанные сведения.

— Есть. Но эта переписка закодирована «своим», индивидуальным шифром, основанном на определенной (логической, ассоциативной, интимной и так далее) договоренностью между двумя людьми или группы людей. Посмотришь — поймешь. И вряд ли нам без дополнительных сведений удастся ее расшифровать.

— А второй момент?

— Мне пришлось долго выявлять место нахождения компьютера этой Ниагары. Ай-пи-адрес был скрыт анонимайзером. Но программа была устаревшей и мне все же удалось узнать географическую точку объекта.

— Ну и? — прошептал я, замерев в ожидании.

— Это Корсика. Город Корте.

— Почему ты сразу мне не рассказал? — взорвался я. — Ты разве не понимаешь, как это важно?

— Успокойся, Марк. В том то и дело, что понимаю. И если бы я тебе рассказал об этом днем, то на ужин сюда мы бы не попали. Ты бы с головой ушел в свое расследование, и мне бы тоже пришлось погрузиться в работу…

— Наше, Фрэнк, расследование, наше.

— Конечно наше! А я хотел немного расслабиться в первый день своего приезда в этот очаровательный город. Я не был в Париже больше года! Вот и не хотел нам испортить праздник.

— Мы сейчас едем в отель, и я этим займусь, — отрезал я.

— Тебе надо хорошо выспаться. Я не хочу наши с тобой жизни подвергать опасности.

— Высплюсь. «Напитаю» информацией подсознание и лягу спать. Фрэнк, и ты даже не понял, кто эта Ниагара — мужчина или женщина?

— Представь себе. Это всего лишь несколько строчек. Завтра сам почитаешь. И, может, сумеешь вычислить, — съязвил хакер. — Удалось прочитать немного, по-видимому, письма после прочтения сразу же удалялись.

— И ты не смог восстановить удаленные письма?

Тодескини взглянул на меня так, будто я сделал ему непристойное предложение.

— Марк, ответь мне, пожалуйста, ты сможешь на удаленном расстоянии от партнерши сделать ей ребенка?

Растерявшись, я не сразу сообразил, о чем это он. Но затем догадался:

— Смогу. Если у нее будет пробирка с моим эякулятом.

— То есть нужны дополнительные факторы. Вот и я смог бы восстановить удаленные файлы при определенных условиях. Как ты думаешь, что происходит при удалении файла?

— Файл должен остаться на жестком диске.

— Да. В файловой системе для него меняется один атрибут и таким образом он помечается как удаленный. При этом содержание файла по-прежнему остается на жестком диске, и его можно восстановить с помощью одной из множества программ. Есть способы безопасного удаления файлов без возможности их восстановления. Для этого разработано достаточно утилит-шредеров, которые с помощью несложных методик перезаписывают участки диска, на которых были расположены удаленные данные. Тогда даже при использовании технологий восстановления, при которых производится считывание данных непосредственно с магнитных носителей, восстановить удаленные файлы будет невозможно. Хотя и для таких случаев существуют лазейки. Но я думаю, что наши объекты: Ларс и Ниагара — удалили свою переписку обычным способом, отправив ее в корзину. Мне пока удалось вытащить переписку только за вчерашний день. И мне совсем не понятно, почему ее не стерли.

— Давай лучше вернемся к зачатию ребенка на расстоянии.

— Хорошо. Я смог бы восстановить письма, если бы у меня на это было больше времени.

— Или чей-нибудь компьютер.

— Да.

— А по-другому невозможно?

— Возможно. Если ты гениальный хакер или работаешь в спецслужбе. Нужно «просто» взломать сервер электронной почты. Я могу заняться и этим, но не знаю, надо ли?

Я задумался, и мои, уже почти уснувшие мозги оживились. Мне не терпелось заняться работой. Почувствовав адреналиновый смерч в крови, я возбужденно, но не очень громко, прорычал:

— Фрэнк, давай сейчас рассчитаемся и поедем.

— Подожди, Марк. Еще пара минут.

— Зачем?

— Я тебе еще не все сказал.

— Что?

— Тише, тише. Ты же среди людей! Не в джунглях! Меня интересует общение Лоры со Стюартом, вашим магом.

— Ну, если ты об этом, — сразу успокоился я, — меня этот факт и не очень-то удивил. Судя по телефонным звонкам, которые ты сам отметил, их общение не выглядело таким уж интенсивным. Ну передавал ей Кристиан сведения щекотливого характера, возможно, они и были любовниками… Но что из того? Круг знакомств Лоры был крайне широким: la noblesse oblige.

— А тебе не кажется, что у них с экстрасенсом мог опять возникнуть какой-то совместный проект… скажем, сомнительного рода и, как следствие этого, какой-нибудь конфликт, приведший к смерти журналистки?

— Я думал об этом… Такой вариант, конечно же, нельзя исключить, — вздохнул я огорченно. — Но нам нельзя распыляться, пытаясь одновременно отрабатывать все подходящие версии. Если уж не подтвердиться та, над которой мы работаем сейчас, будем рассматривать другие. Хотя очень бы не хотелось. Чтобы проверить эту версию, связанную со смертью Мишель… нам потребуется немало времени, — уныло констатировал я и допил кофе.

Всю дорогу домой мы молчали: очень уж насыщенным выдался день. Прежде чем попрощаться на ночь, Фрэнк принес мне распечатку переписки, которую ему удалось выяснить. На листке действительно было немного информации:

«Непентес: «Ты думаешь, что лилии мертвой лошади не нужны трюфеля?»

Ниагара: «Лилия мертвой лошади хочет раскрыть лживые часы. Ей могли быть интересны земляные черви, но не настолько, чтобы рисковать своим петухом и лягушкой».

Непентес: «Ну а Эйфелева башня?»

Ниагара: «Она действительно высокая, ей-по фигу. Главное, чтобы лягушатник плодился. А, может, все-таки мышеловка?»

Непентес: «Не знаю, возможно, лев. Он зарянку окучивает, будто та зовет его сеять углерод. Мог дать сыра».

Ниагара: «А свинья не кукует?»

Непентес: «Бывает кукует, но в этой норке — нет. Хрюшка убаюкивает мутинус собачий, поэтому лучше сделает себе обрезание, чем станет мешать смердящему рогу осьминога. Хотя напрасно ты ее так…»

Ниагара: «Кукольные глазки так же дружит с гиднорой…»

Поначалу прочитав эти странные записи, я подумал, что наш Ларс со своим абонентом просто дурачатся. Почему бы нет? В конце концов аналогичной переписки в Интернете не так уж и мало. Но… во всем этом просматривался смысл. Хотя, может, мне так хотелось думать.

Принимая душ, я пытался понять, откуда мне известны некоторые слова из этой переписки… То, что это латынь-несомненно, но что они обозначают? Термины? Озарение пришло вместо Морфея. Вскочив с постели, я включил ноутбук. Спустя пять минут я понял, что озарение меня не обмануло. В переписке были использованы название растений: непентес, мутинус собачий, кукольные глазки, лилия мертвой лошади, гиднора, смердящий рог осьминога. Я взял свой рабочий блокнот и выписал в него «расшифровку»:

«Непентес Аттенборо (Nepenthes attenboroughii) — растение Крысолов.

Даже самые безобидные из растений вида Непентес удивительны сами по себе. Но вид, который обнаружили в августе 2009 года потряс воображение даже опытных ученых. Этот вид считается самым большим плотоядным растением на Земле и способен питаться даже крысами.

Оно было обнаружено на горе Виктории в Филиппинах и названо в честь известного исследователя природы.

Мутинус собачий (Mutinus Caninus).

Пожалуй, сложно себе представить более уродливый гриб, чем этот. Эти грибы, с очень неприятным запахом, распространяют свои споры через слизь, которая образуется на конце и переносится мухами. Свое название, как несложно предположить, оно получило из-за сходства своего строения с определенной частью тела собак.

Гиднора Африканская (Hydnora africana).

Это растение не только неприятно на вид. Похожее на голову морской безглазой змеи, раскрывающей свою пасть, оно обладает отвратительным запахом, привлекающим насекомых.

Это растение-паразит, прикрепляющееся к корням растения-носителя, оно привлекает своим зловонием своих естественных опылителей — навозных жуков.

Лилия рода Арум (Helicodiceros muscivorus).

Эту лилию называют лилией мертвой лошади. Название говорит само за себя. Это огромный цветок, обладающий запахом гниющего мяса. Он привлекает насекомых, которые попадают в ловушку на некоторое время, а затем улетают, распыляя пыльцу вокруг.

Растение «кукольные глазки». Свое название оно получило благодаря своему необычному виду, напоминающему жуткую композицию из вырванных человеческих глаз, насаженных на штыри. Существует так же менее говорящее название этой жути — белый воронец. Растение не представляет смертельной опасности. Эти «милые» ягодки на красных ножках появляются на свет во второй половине лета. Но нужно заметить, что растение является ядовитым, так его применение в пищу может вызвать рвоту, тошноту, боли в животе, судороги и даже потерю сознания, но летального исхода в любом случае не предвидится, и это не может не радовать.

Гриб морской Анемон (Sea Anemone Mushroom) и «Смердящий рог осьминога» (Octopus Stinkhorn). Гриб, получивший название «смердящее рог осьминога», не только отвратительно выглядит, но и воняет, так, что не описать словами».

Проанализировав эту информацию, я сделал вывод, что все эти «прелестные» растения — плотоядны, отвратительно выглядят и еще «лучше» пахнут, кроме того некоторые из них смертельно ядовиты.

Все остальное тоже можно будет расшифровать, но пока действительно нет дополнительной информации для понимания того, что скрывается за этими экзотическими «цветочками».

…Мне снились «кукольные глазки». Эта «красота», похожая то ли на инопланетный сорняк, то ли на вкопанный в землю тотем с насаженными на него человеческими глазами, выросла у меня на груди и, протягивая свои тонкие корни-щупальца к моему лицу, пыталась изъять и мои органы зрения, дабы, по-видимому, пополнить ими свою «чудесную» коллекцию.

Никогда раньше я так не радовался наступлению хмурого и мрачного утра. После такого кошмара меня не огорчил бы даже разразившийся в моем номере ливень вкупе с громом и молниями.

Смыв в душе со своего тела вязкий пот ночного страха, я чуть воспрянул духом. А вскоре, после того, как мы с Фрэнком не очень плотно позавтракали у него в номере, мои страшные сновидения мне показались вполне невинными.

Чуть позже десяти утра на арендованном «пежо» мы выехали в Довиль, расстояние до которого составляло чуть больше трехсот миль. Вероятность, что мы сможем там поговорить с родственниками Мишель, была крайне мала. Но другого пути я не видел. Даже если не осталось никого из членов семьи мадемуазель Байю, должен же быть хоть кто-нибудь, кто сможет вспомнить покойную актрису или ее родственников.

Фрэнк любезно усадил меня за водительское кресло, но я и не сопротивлялся. Погода, несмотря на ее первоначальный, явно «ошибочный», посыл, приятно порадовала неожиданно ясным небом и ласковым солнцем, что показалось мне хорошим знаком. Легкий туман обещал рассеяться.

Первым нашим ярким впечатлением при подъезде к Руану, стал Руанский собор XII века. Туман еще не полностью развеялся и величайшее архитектурное творение, вдохновившее Моне, Флобера, было окутано дымкой. Мы с Фрэнком вышли из машины размяться и прикоснуться к окружающей красоте. Собор выглядел немного размытым и сливался с воздухом, облаками и небом. Я зачарованно смотрел, как ажурная готика менялась под воздействием света. Возникло удивительное чувство нереальности происходящего, наверное, именно такого ощущения и хотели добиться средневековые зодчие.

Спустя некоторое время, полюбовавшись собором, мы зашли в маленькое кафе перекусить горячими круассанами и кофе.

Следующий город, встретившийся нам на пути, был Онфлер — морские ворота Нормандии. Город — совсем не похожий на другие портовые города-оказался очень живописным, с деревянными церквями, яблоневыми садами и узкими улочками. В Онфере мы не стали останавливаться, хотя здесь можно было бы пообедать знаменитыми нормандскими устрицами и другими морскими деликатесами. От дегустации кальвадоса, воспетого Ремарком, тоже пришлось отказаться.

К Довилю мы приехали около двух пополудни. Этот респектабельный курорт почти и являлся конечной целью нашей поездки. «Почти», потому что нам нужен был его пригород.

Мягкий климат, роскошные отели, шикарные магазины, казино, конные бега, гольф-клубы, мировой чемпионат по поло, фестиваль американского кино, крупнейший аукцион лошадей… Колыбель роскоши и богатства. Когда я заработаю чуть больше денег — приеду сюда, чтобы в полной мере насладиться здесь скромным отдыхом.

Мы проезжали мимо изысканных вилл, сочетающий модерн, нормандский стиль, элементы готики и ренессанса. Остался позади известный во все мире ипподром La Touques, где проходят международные скачки.

Пик сезона — июль — сентябрь — уже прошел. Тем не менее октябрь смог нас порадовать теплой, удивительно красивой осенью. Природа здесь была вполне типичной для самой привлекательной части Нормандии: сосны, песчаные пляжи, леса, луга. Наслаждаясь погодой и открывающимся видом из окна, я совершенно абстрагировался от нашего расследования. Доселе дремавший Фрэнк вдруг встрепенулся и удивленно заметил:

— Знаешь, у меня такое чувство, что я уже все это видел… Хотя знаю точно, что ни разу здесь не бывал.

— Конечно. Ты же смотрел хотя бы один французский фильм? — рискнул я блеснуть своей эрудицией.

— Здесь снимаются фильмы?

— Да. А знаешь почему? — спросил я, надеясь, что уж этого он точно не знает.

— Не знаю. Но могу предположить, — усмехнулся Тодескини.

— Ну и?

— Находясь в состоянии дрема, я, тем не менее заметил дощатый настил на пляже, достаточно длинный. Вроде ты и на пляже, а идти комфортно. И море рядом. Снимать опять-таки удобно.

— Ты это знал, — мрачно буркнул я. — Ты не мог догадаться.

— Ну если тебе так легче, считай так, — ехидно улыбнулся мой помощник. — Я просто минуту назад вспомнил, что Клод Лелюш снимал здесь свою знаменитую картину «Мужчина и женщина». А проезжая мимо пляжей, я обратил внимание на этот настил. Сложил два и два. Логика, мой юный друг Ватсон, чистая логика.

— Я надеюсь, что твоя «чистая «логика блестяще проявит себя и в дальнейшем.

— Ты можешь надеяться, а я уверен, — парировал он, нахлобучив на голову синюю бейсболку и такого же цвета очки. — Долго еще? Что подсказывает навигатор?

— Еще минут пятнадцать, и мы будем на месте.

— Надо бы поесть. Может, заедем в какой-нибудь ресторан? Кто знает — сколько времени у нас займут дальнейшие поиски.

Сонливое состояние Тодескини сменилось активными двигательными движениями его шеи и головы в поисках какого-нибудь подходящего заведения. Вскоре Фрэнк заметил небольшой торговый центр. Припарковал машину на стоянке, мы вышли из нее и, слегка размяв легкую скованность тела, поднялись на второй этаж. В маленьком, но уютном кафе мы «слегка перекусили»: кальмарами в собственном соку с помидорами и шафраном на подушке из кукурузной поленты, седлом барашка с рагу из бобовых и яблочным пирогом с сабайоном на основе шампанского и лесных ягод. Насладившись такой отменной трапезой, мы отправились дальше, тем более что цель нашей поездки была совсем рядом.

Спустя десять минут сверившись с навигатором, я повернул на проселочную дорогу. Одетые плющом изгороди не скрывали высоких нарядных домов, разделенных садиками.

Мы подъехали к особняку из тесаного камня с голубым тентом над дверью, вполне современному и добротному, с аккуратным палисадником и ухоженным садом. Припарковав машину неподалеку от коричневых ворот и осмотревшись, мы подошли к металлической калитке. Осмотревшись и не найдя какого-нибудь переговорного устройства, вроде домофона, Фрэнк решительно нажал на звонок в виде эллипса с кнопкой- зрачком посередине. Интересно, кто автор такой «говорящей» детали? Во всяком случае, чтобы придумать звонок, напоминающий глаз, надо обладать своеобразным чувством юмора.

Открылась дверь дома, и стройная светловолосая девушка легко спустилась вниз по ступенькам. Из-за невысокой калитки мы могли наблюдать ее легкие, грациозные движения. Светло-голубое длинное платье создавало эффект летящей походки, казалось, что женская фигура плывет по воздуху. Когда девушка подошла к воротам и открыла калитку, мне стал заметен ее более зрелый возраст, чем я полагал поначалу. Бледная кожа, высокий лоб, правильные черты — в общем, приятное и располагающее лицо. Стрижка — «каре», светло-русые волосы уложены с нарочитой небрежностью. Но слегка жестковатый взгляд серо-голубых глаз, обозначившиеся носогубные складки, и решительный подбородок несколько нивелировали ее моложавость. Красивая женщина, лет сорока. Умелый макияж придавал ее образу зрелую чувственность, в котором легко просматривалось желание доминировать, а чуть выпуклая, «околоротовая» часть, лица говорила об импульсивности этой дамы.

— Добрый день, месье, — чуть удивленно и порывисто поздоровалась женщина. И я ощутил чуть пряный флер духов и… легкий запах алкоголя, хотя по ее внешности не было заметно, что женщина выпила. Импульсивность и нетерпеливость этой дамы я почувствовал сразу, несмотря на то что она пыталась себя сдерживать и внешне выглядела вполне спокойной. Обычно импульсивный человек мгновенно принимает решение, не задавая себе вопроса о его правильности своего выбора. И, по-видимому, стоящая перед нами женщина относилась к категории людей, которые могут семь раз отрезать, ни разу ни отмерив, хотя они любят поговорить; и для них в общении важен в большей степени сам процесс, нежели результат. Поэтому я оптимистично предположил, что здесь у нас состоится разговор, и как показало будущее, — не ошибся.

Мы представились. Я показал ей удостоверение частного детектива и объяснил причину нашего появления у ее, как впоследствии оказалось, дома.

Ей понадобилось менее секунды, чтобы принять решение.

Мадам Изабель Безансон, — ответила женщина низким тембром голоса а-ля Аманда Лир. Но в меццо-сопрано мадам Изабель я почувствовал некую искусственность. Возможно, она актриса или певица, и такая манерность в «подаче» голоса для нее естественна. — Прошу вас, пройдемте в дом, — пригласила нас дама.

По песчаной широкой дорожке мы последовали за женщиной, любуясь ее пружинистой походкой и «говорящими» бедрами. Миновав кованую скамейку и скульптуру гнома, «выглядывающего» из-под шарообразного куста вейгелы, мы подошли к крыльцу и поднялись по каменным ступенькам к входной витражной двери, которую хозяйка порывисто открыла.

Светлый холл впечатлял своими размерами и чрезмерным количеством деталей: различных светильников, фигурок, статуэток, шкатулок и какой-то еще «мелочью», чью «конкретность» трудно было определить с первого взгляда.

Пахло здесь как-то особенно, но вполне приятно — смесь свежести и цветов, с примесью чего-то химического-возможно, чистящего средства для ковров.

Проследовав за Изабель в конец коридора, мы зашли в огромную, изысканно обставленную гостиную. Дизайнерское решение интерьера комнаты было несколько смелым, на мой взгляд. Стены, потолок, портьеры и пол были выполнены в очень светлых кремовых и бежевых тонах, но цвет остальной обстановки — гранатово-бордовый — показался мне вызывающим. И еще одна тема присутствовала здесь — развешанные по стенам картины морских пейзажей, радовавшие глаз и, несмотря на некоторые устрашающие изображения, они даже успокаивали. Хотя, быть может, на мое восприятие так благотворно влияла тихо льющаяся музыка Вивальди.

Мадам Безансон предложила нам присесть. Я сел в «ягодное «кресло, а Фрэнк, с его длинными ногами, выбрал диван, обитый таким же светло-малиновым дамаском. Мраморный камин пока еще бездействовал, но «согревал» розоватым искусственным свечением, создававшим уют и мнимое ощущение тепла.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросила мадам Изабель «своим», оказавшимся чуть выше, чем у известной певицы голосом, тоже низким, с приятной шелестящей хрипотцой. — Мой супруг на работе. Составите мне компанию? — полуутвердительно спросила женщина, присев в кресло напротив Фрэнка. Поддержать даму, конечно же, было необходимо, дабы она стала разговорчивее. Впрочем, для мадам Безансон, возможно, выпивка не являлась обязательным условием для ее словоохотливости. Но если бы мы отказались — разговор вряд ли мог состояться в нужном для нас ключе.

— Не откажемся от какого-нибудь дижестива, — нагло опередил меня Фрэнк.

Хозяйка понимающе улыбнулась.

— Ну тогда я вам могу предложить кальвадос. Этот напиток считается королем дижестива. — Женщина подошла к барной стойке, на которой угадывались алкогольные напитки, наполнявшие разноцветные бутылки и не требующие охлаждения перед подачей.

Поколдовав у бара, мадам Изабель принесла на подносе бутылку кальвадоса, три коньячных бокала, плоское блюдо с виноградом и вазочку с конфетами. Поставив угощение на стол, она довольно улыбнулась. В ее чуть кошачьих грациозных движениях было что-то от верховной жрицы, и вся картина напоминала какой-то древний культовый ритуал.

Разлив по бокалам напиток и пригласив нас попробовать кальвадос и виноград из ее сада, она присела и первая подняла свой бокал:

— A votre sante, — мягко произнесла она и пригубила свой бокал.

Мы поддержали традиционный тост «на здоровье», чуть приподняв свои бокалы.

Кальвадос оказался приятным, с выраженным грушевым оттенком, хотя яблочный тон в нем тоже присутствовал.

— Я слушаю вас, — сказала женщина, подождав, пока мы сделаем по глотку напитка и оценим его, хотя она не очень афишировала свой интерес к нашей реакции.

Я выразил свое искреннее восхищением напитком, Фрэнк-тоже.

Мадам Безансон радостно заулыбалась и прокомментировала свое удовольствие, вызванное нашей похвалой:

— Это мое хобби. Я увлекаюсь приготовлением домашних наливок и бренди, для личного употребления конечно. И кальвадос, который вы сейчас дегустируете, — мой новый сорт домашнего бренди. Назвала я его «Изабель», — она засияла самодовольной улыбкой. Мне хотелось, чтобы этот напиток отражал мой противоречивый характер, но не нарушая гармонии и целостности моей натуры.

— Безусловно, вам это удалось, мадам Безансон, — безапелляционно заявил Фрэнк.

— Можно, просто Изабель, — растаяла винодел.

— Фрэнк, — заиграл улыбкой хакер.

— Марк, — просто сказал я.

— Мне очень приятно, что у меня в гостях так неожиданно, — она всплеснула красивыми тонкими кистями рук, — оказались такие приятные молодые люди. Только не знаю — смогу ли я вам помочь. И я не совсем поняла, в связи с чем вы приехали из Англии? — Она слегка приподняла темные ниточки бровей.

— Мы разыскиваем кого-нибудь из родственников семьи Сорель, которая здесь когда-то проживала. Им оставил небольшое наследство умерший в Англии родственник. Насколько нам известно, этот дом когда-то принадлежал им, — полувопросительно сказал я.

— Им принадлежал сарай, стоявший на этом месте, который мы превратили в дом. — Она надменно повела плечами, скривив в презрительной усмешке пухлые губы.

— Так уж и сарай? — усмехнулся Фрэнк. К моему удивлению, Изабель смутилась:

— Ну это как смотреть. Во всяком случае, мне казалось именно так. — Дама кокетливо стрельнула глазами. И уже твердо добавила: — Но по сравнению с тем, что вы видите сейчас, — она сделала левой рукой округлый плавный жест, указывающий на окружающую обстановку, — это был неказистый домишко. — Мы с мужем подыскивали не очень дорогой дом, но такой, который можно было бы перестроить заново. Агент предложил нам несколько вариантов, и мы остановились на самом оптимальном для нас.

— Скажите, а кто вел торги, выступая в качестве владельца дома? — оживился Фрэнк. — Супруги Сорель?

— Насколько я помню, нет. Была женщина, их дальняя родственница, которая являлась опекуншей девочки лет восьми, внучки супругов Сорель, которые к тому времени уже умерли.

— А что, мать девочки тоже умерла? — удивился я.

— Нет. Ее мать находилась в психиатрической клинике. — Изабель отщипнула виноградинку тонкими пальцами и медленно, картинно положила ее в полураскрытые блестящие губы.

Кого из нас она пытается соблазнить? — подумал я. Или, приняв нас за геев, решила проверить свои женские чары? Хотя Фрэнк был одет, как обычный провинциальный клерк, вынужденный экономить на качественном креме для бритья. Я выглядел получше, но, в любом случае, нам было далеко как до гламурно-женственных мальчиков, так и до стильно-мужественных метросексуалов.

— А что? Что-то не так? — Вдруг испуганно встрепенулась она. Все было абсолютно законно. Та женщина предоставила все необходимые документы. Мой муж-юрист и…

— Нет, нет, — перебил я ее, — все в порядке, не волнуйтесь. Просто мы предполагаем разыскать мадам Сорель и ее дочь, поэтому нам и нужны подробности той сделки. Если мы сможет найти женщину, совершавшую с вами сделку купли-продажи, у нас появится шанс разыскать и кого-то из членов семьи.

— А вы не посмотрите в документах, как звали ту женщину и внучку супругов Сорель, — вмешался Фрэнк, произнеся фразу без всякой вопросительной интонации, будто бы Изабель должна радоваться такой чести-ему угодить.

— Да, конечно. Я сейчас принесу, — с готовностью ответила мадам Безансон.

Может, она действительно хочет угодить Фрэнку? Хотя ей, наверно, скучно здесь одной. А провести время в беседе с приятными мужчинами (истинная наша суть, надеюсь, видна опытному женскому глазу) — почему бы нет? Тем более дамочка, судя по ее хобби и количеству напитков в баре, не прочь выпить.

Изабель вышла из комнаты. Я посмотрел на Фрэнка, который не скрывал своей довольной ухмылки и, не стесняясь, допивал кальвадос. Я только немного пригубил алкоголь, зная, что нам еще нужно возвращаться в Париж.

Минут через пять возвратилась мадам Безансон, держа в руках кожаную темно-коричневую папку. Женщина вынула несколько документов и показала их нам. Просмотрев бумаги, я с трудом скрыл свое удивление. Предпоследней владелицей «сарая» была Оливия Виар, она же являлась опекуншей Катрин Сорель!

— А вы, случайно, не знаете: кем приходится девочке эта женщина? И, может, вам известно, куда они затем уехали? — спросил я.

— Отвечаю на первый вопрос — нет. На второй — точно не скажу. Кажется, куда-то на юг Франции. — Изабель улыбнулась Фрэнку и, взяв бутылку кальвадоса, налила золотисто-коричневый напиток в опустевшие бокалы, то бишь в свой и Фрэнка. — Мы ведь приехали из Эврё, поэтому знали о семье Сорель совсем немного.

— А вы не знаете, в какой клинике находилась мать девочки? — игриво улыбаясь, задал вопрос Тодескини.

«Может мне пора удалиться?» — подумал я (иногда жало зловредности пробивает брешь в моем обычном добродушии). Впрочем, раздражался я зря. Умелое заигрывание Фрэнка все же принесло определенные плоды.

— Я вспомнила! — слегка экзальтированно вскрикнула женщина. — Катрин со своей родственницей уехали на Корсику. Но в какой клинике находилась мать девочки, я не знаю.

В общей сложности мы узнали даже больше, чем рассчитывали. Потихонечку стала вырисовываться связь Мишель с Оливией… Но при чем здесь убийство? Мы еще попытались выудить у Изабель нужную информацию, но безрезультатно. Женщина, судя по всему, рассказала нам все, что знала. Можно было уходить. Фрэнк тоже это понял.

Мадам Безансон не очень-то хотела нас отпускать, очевидно, дефицит мужского внимания нами был еще недостаточно компенсирован. Но мой приятель умел останавливаться на безобидном флирте, не давая авансов на будущее. Искренне поблагодарив Изабель, я напоследок спросил дорогу к местному кладбищу. Женщина, захмелевшая чуть больше, чем пристало для полудня, слегка погрустневшим голосом рассказала нам, как проехать к погосту.

В машине я задал Тодескини вопрос:

— Скажи, Фрэнк, твоя совесть молчит?

— Она у меня с детства находится в глубоком, летаргическом сне. И я не хочу ее будить, — ответил он, почесав затылок. — Собственно говоря, что ты пристаешь к моей спящей совести? Мы развлекли девушку, сделали доброе дело. Почему мне должно быть стыдно? Нужно максимально использовать свое обаяние, а не быть таким занудой, как ты. Давай лучше обсудим полученные сведения. Что мы имеем?

— Ладно, это я так, для профилактики… Иногда же я могу поворчать, может, это старость или климакс. Мой приятель посмотрел на меня, округлив глаза:

— По-моему, это называется «кризис среднего возраста».

— Ну, возможно, и так. Приступим к делу, — сказал я, выруливая на широкую проселочную дорогу. — Делаем допущение, но, думаю, его вероятность — 99,9 %. В 1985 году Мишель, окончив школу, уезжает из своего родного города и поступает в театральную школу Парижа. Арендует вместе со своими сокурсницами очень дешевое жилье в предместье. Семья у девушки не относилась к категории благополучных: после смерти своей матери она осталась с пьющим отцом, умственно отсталой старшей сестрой и крошечной племянницей, хотя юная актриса эти факты тщательно скрывала.

— А на какие деньги она приехала в Париж, осталась жить и учиться в этом отнюдь не дешевом городе?

— Может, заработала?

— Как?

— Способов для красивой молодой девчонки, не отягощенной принципами нравственности и морали, достаточно. Съемки эротического содержания, проституция… А затем, возможно, шантаж.

— И за это ее убили?

— Может быть.

— Я так не думаю, — ответил озабоченно Фрэнк, разглядывая в окно строения, расположенные вдоль дороги. — Что-то есть хочется, — объяснил он свою озабоченность.

— Почему ты так не думаешь? — спросил я, игнорируя его нытье.

— Прошло более пяти лет после ее отъезда из дома. Если это шантаж — зачем столько ждать?

— Согласен. Но меня сейчас больше интересует Оливия Виар. Поэтому предлагаю тебе проехаться на кладбище, а потом уже можно будет поесть.

— Хорошо, — недовольно буркнул Фрэнк. — Ты хочешь найти кого-нибудь из усопших с какой-нибудь знакомой фамилией? — желчно пошутил Тодескини.

— В одном ты прав, но я буду искать что-то типа дощечки или плиты с фамилией Сорель или, возможно, каким-то другим именем… пока еще не уверен в своих предположениях… — Я чуть было не пропустил нужный поворот, но мне удалось в него вписаться.

— А искать кого-то на кладбище неуместно, конечно, кого-то живого, — я не смог сдержать раздражения, и тут же, пожалев об этом, постарался исправить свою оплошность: — Извини, Фрэнк, я понимаю, ты голоден и успел устать с непривычки… Я уже и забыл о твоей настоящей профессии. Но, поверь мне, коль мы уже здесь, в этом городе, где родилась Мишель, надо попытаться найти любые зацепки, чтобы потом не пришлось жалеть об упущенных возможностях.

Припарковав машину неподалеку от кладбища, мы вышли на поросшую мелкой травкой поляну и пошли по широкой аллее.

Было уже пять часов. Из-за ясного голубого неба и теплого, несмотря на октябрь, солнца, ухоженное кладбище, казалось, дышало покоем и умиротворением. И я подумал, что те, кто нашел здесь свое последнее пристанище, должны быть вполне довольны окружающей их благодатью. Высказав эти мысли вслух, я пожалел об этом. Фрэнк сразу же съязвил, что это впечатление о местном погосте он запомнит как некое мое пожелание.

Белые, кремовые, розовые стелы рядами высились на зеленовато-бежевом травянистом ковре. Вдали виднелся золотистый купол небольшой церкви. Кладбище было не такое большое, как я себе надумал. Мы с Фрэнком визуально разбили его на секторы и стали методично обходить аллею за аллеей: я — с одного конца, а Тодескини — с другого. Имена, эпитафии, выгравированные на мраморе, камне… Но никаких знакомых фамилий я не встретил, хотя супругов Сорель, по-видимому, должны были похоронить здесь, в предместье Довиля. Не думаю, что для этой цели их увезли на городское кладбище. Хотя это предположение могло быть ложным, к примеру, если предки родителей Мишель — уроженцы других мест. Впрочем, мадам Виар действительно могла являться родственницей семьи и, быть может, кто-то из родных этой женщины был здесь похоронен.

Минут через пятнадцать мы встретились с Фрэнком у колумбария и направились в центральный зал, оглядывая по пути десятки похожих ниш с маленькими дверцами. Издали стены колумбария казались ярким ковром, сотканным странным цветным узором. Это картину создавали разноцветные букеты цветов, оставленных в углублениях ниш.

Фрэнк шел неподалеку, вдоль параллельной стены. И вдруг он остановился. Потом повернулся в мою сторону и победно улыбнулся. Я вприпрыжку подскочил к нему, стараясь не закричать, хотя кого бы я мог возмутить такой экспрессией?

Во все глаза вытаращившись на дверцу ниши, у которой стоял Тодескини, я прочитал: «Виктор Форестье 1920–1970. Stat sua cuique dies».

Рядом была ниша его супруги: «Николетта Форестье-Мартуре,1925–1970. «Spero meliora.»

— Надеюсь на лучшее, — перевел мой приятель.

В следующих трех нишах находились урны с прахом супругов Сорель и их сына Жюльена.

— Возможно ли, что Полин Форестье, прислуга профессора, — правнучка Виктора и Николетты и дочь Жюльена и Николь Сорель? — озадачился Фрэнк.

— Может быть. Во всяком случае, такой вариант можно предположить.

— Если это так, то такое открытие — это бриллиант в навозной куче.

— О чем я тебе недавно и говорил, — очень медленно, пытаясь сдержать рев первобытной радости в своей груди, заметил я. — Хотя это может быть и совпадением. Фамилия Форестье не такая уж и редкая.

— Я чувствую, как ты говоришь, спинным мозгом, что это не совпадение! — радостно заявил хакер. — Что дает особенный, весьма любопытный, оборот в нашем расследовании, — задумчиво прокомментировал Фрэнк.

Несмотря на то что больше уже никаких открытий не ожидалось, скорее — для очистки совести, мы прошли дальше, старательно оглядывая остальные ниши, но больше ничего не обнаружили. По-видимому, такой шаг с нашей стороны представлялся для фортуны совсем уж не скромным. Получить несколько приятных неожиданных сюрпризов за такое короткое время и рассчитывать еще на что-нибудь аналогичное — это даже не дерзость, это — наглость. А кто сказал, что удача сопутствует скромным?

Усевшись в машину, Фрэнк открыл свой ноутбук, и его пальцы виртуозно запорхали над клавишами устройства. Мне не надо было спрашивать, что он делает. Тодескини обладал великолепной памятью, и я был уверен, в своем изложении обнаруженных сведений он ничего не забудет. Я вел машину, находясь в состоянии взвинченного нетерпения, задвинув мысли о пустом желудке в дальний уголок своего сознания. Я уже строил версии, будучи уверенным в верности нашей догадки. Значит, кому-то, вернее мне, нужно возвращаться в Англию и мягко «прижать «мисс Форестье, дабы узнать у нее адрес клиники, где содержится Николь Сорель, а возможно, и другие «мелочи», касающиеся их семейных тайн.

Спустя минут десять боковым зрением я заметил, что мой приятель закончил печатать и сосредоточился на своих мыслях. Наверно, тоже анализирует полученную информацию и, решив это проверить, я спросил:

— Ну и что ты об этом думаешь?

— А я не думаю на пустой желудок, — он болезненно поморщился, положив руку на свой живот. — Мой желудок не привык к таким длительным перерывам между приемами пищи и теперь не дает покоя моим мозгам.

— Ну конечно. У тебя дома под рукой всегда есть какая-нибудь отрава, типа чипсов, на такой случай.

— Нет, в таких случаях я разделяю трапезу с Бифом. Он не сетует. Но дело не только в этом: без дополнительных сведений не следует выстраивать какие-либо версии, учитывая их возможную ошибочность, чтобы не попасть затем под их навязчивое влияние.

— Но не все же они могут быть ложными, — уверенным тоном развязал я дискуссию.

— Все. Объяснить? — азартно блеснул глазами Тодескини.

— Постарайся.

— Представь себе шахматную партию. Начало игры. Если ты сделал только один ход, ты разве можешь сказать, как будут стоять фигуры в конце партии? И какие вообще останутся? Да и в шахматах это даже легче. Надеюсь не надо объяснять почему?

— Не надо, — слегка раздраженным тоном ответил я. — Потому что хотя бы изначально имеешь представления о фигурах и возможностях их передвижений по шахматной доске.

— Да. Есть определенные правила, даже законы игры. А в жизни все намного сложнее, — притворно изобразив печаль, вздохнул он.

— Ну надо же! Какое глубокая мысль!

— Твой скептицизм неуместен. Ты ведь можешь и не играть. Зарабатывай на жизнь другим способом. Но я уверен, тебе не понравится работа, имеющая в своей основе определенный алгоритм действий, даже если она сложная и напряженная.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты любишь беспокойную жизнь, чтобы в ней было достаточно новизны во всех ее аспектах.

— Почему ты так думаешь? — Его вывод меня удивил.

— Давай об этом поговорим в следующий раз. Приведу тебе несколько примеров — ты сам все поймешь. — Улыбаясь, он повернул голову в мою сторону и добавил: — Только сначала поедим.

Заметив небольшое кафе при въезде в Обервиль, мы сделали свой выбор. Вкусно, быстро и сравнительно недорого поев, мы двинулись в Париж. Оставался небольшой отрезок пути, но я почти не чувствовал усталости, по-видимому, хорошие результаты поездки придавали мне сил, мотивируя на новые успехи в нашем расследовании.

Фрэнк пребывал в превосходном настроении: еще бы, в отличие от меня, за ужином он позволил себе выпивку. Почему-то мне вспомнилась Лора, пристрастившаяся к алкоголю в последнее время перед своей смертью… и мадам Безансон. Хотя злоупотребление спиртными напитками отнюдь не свидетельствует о скорой встрече с вечностью, но, пожалуй, совсем не отдаляет ее.

— Фрэнк, а тебе не кажется, что наша цивилизация погрязла в различного рода наркотиках?

— Не кажется.

— Почему?

— Потому что я уверен: она в них просто тонет.

Я на секунду оторвал голову от дороги, чтобы посмотреть на Фрэнка. Но тот был абсолютно серьезен. Этот факт воодушевил меня на разговор о судьбе человечества.

— Как ты думаешь, что толкает людей на саморазрушение? Ведь большинство из нас знает к чему приводит увлечение алкоголем, едой, игрой, даже работой… Не говоря уже о других пороках таких, как тяжелые наркотики.

— Не знаю, хотя я не особо задумывался об этом. Человек с самого рождения стремится к получению удовольствий. Ты хочешь это изменить?

— Нет. Это не в моих силах.

— А Всевышний хочет таких прогрессивных изменений? Нет, наверно. Иначе мы были бы менее порочны. Ты же веришь в судьбу?

— Да.

— Стало быть, если человек — наркоман (алкоголик, игрок, убийца и так далее), значит, такова его судьба. Так? А как же свобода выбора? Человек может остановиться и изменить свою жизнь? Или нет?

— Ты знаешь, к моему сожалению, я прихожу к выводу, что мы, уверенно полагая, что делаем какой-то выбор, ошибаемся. Этот шаг Там уже тоже запрограммирован.

— Почему? — удивился Тодескини.

— Мне не дает покоя определенный вывод, основанный на следующих аксиомах.

Первая: все взаимосвязано. Чтобы не растекаться мыслью по древу привожу в пример рассказ Брэдбери «И грянул гром…». Жизненная линия любого человека взаимосвязана с бесконечным количеством обстоятельств, мелких деталей… и жизненных рисунков других людей.

— Ну, скажем, это число связей совсем не является бесконечностью.

— В масштабах планеты — почти.

— Ты хочешь сказать, что если я сейчас чихну, то в конечном итоге такое мое бездумное поведение может привести к повторному извержению Эйяфьядлайёкюдля?

— Примерно. Но сейчас я не об этом. Меня больше интересует другое.

Ты читал книгу «Так что же все-таки мы знаем?»? Есть такой одноименный фильм.

— Нет. Ты мне собираешься пересказывать книгу или фильм?

— Мне понятен твой скепсис. Скажу больше… я даже его разделяю. Из всего прочитанного, для себя я сформулировал определенные постулаты, основанные на законах квантовой физики. — Я мельком взглянул на Фрэнка, ожидая его реакции.

— Это будет не слишком заумно?

— Нет. Если мы состоим из атомов, а те, в свою очередь, — из квантов, имеющих двойственную природу, и для которых не существует времени.

— Марк, я сейчас не в состоянии вдаваться в такие углубленные категории. Скажи, мне основной вывод, я его запомню, а потом самостоятельно обдумаю.

— Хорошо. Кстати, я выучил одну фразу этой теории наизусть, чтобы мне было проще ее формулировать:«…на глубинных уровнях наш мир представляет собой фундаментальное поле сознания; оно создает информацию, определяющую существование мира».

— Фрэнк, каждая клеточка нашего организма запрограммирована на определенный алгоритм действий. Так?

— Ты имеешь в виду, что сердце ежесекундно перекачивает кровь, печень чистит, почки фильтруют, пенис… Об этом не буду.

— Да, но эти органы состоят из клеток?

— Да.

— Но если у любого органа есть программа действий, значит, она есть у каждой клетки?

— Ну да, наверно.

— Не наверно, а точно. У нас в крови есть нейтрофилы — клетки, убивающие инфекцию и сами погибающие при этом. Другие клетки, лимфоциты, ответственны за приобретенный иммунитет, они же распознают чужеродные клетки и «обучают» этому своих «братьев по крови». Третьи, моноциты, «разгребают завалы» из погибших клеток. Ты понимаешь, к чему я веду?

— Понимаю, Марк. Мне это можно было объяснить даже на пальцах. Раз у каждой клеточки, органа существует «своя», очень жесткая программа действий, то и человек уже с самого рождения «обречен» на свой жизненный план, то есть — судьбу, в твоем понимании. А если и случается какое-то поворотное событие в жизни конкретного человека, то такой «пункт» с самого начала был «записан» в его программе бытия, хотя он может думать, что случившийся факт — следствие его желаний, усилий воли и прочее. Так?

— Примерно, да.

— Отлично. Знаешь, какой «пункт» предполагается моей судьбой на ближайший отрезок времени? — Он потянулся и зевнул.

— Догадываюсь.

— Это предстоящее событие не мешает твоей программе?

— Нет.

— Тогда будем считать, что мы пришли к общему знаменателю. И, заметь, я сдался практически без боя. — Он вытянул свою шею и повернул голову вправо, завидев яркие огни приближающего торгового центра. — А вот и симпатичное кафе показалось. Видишь, похоже, у меня хорошая «программа бытия». Не думаю, что тебе стоит этот факт оспаривать!

Глава 3

В начале десятого вечера уставший, но вполне довольный, я был у себя в номере. Тодескини пошел к себе. Принял душ, я просмотрел почту, но ничего интересного не обнаружил.

Спустя минут двадцать, изнемогая от нетерпения, я поднялся в номер Фрэнка. Удалось ли ему что-нибудь узнать?

Фрэнк сосредоточенно барабанил по клавишам ноутбука. Он тоже уже успел принять душ: влажные волосы Тодескини напоминали то ли рыжий клоунский парик, то ли супермодную мочалку, выполненную в стиле «провокативного перфоманса». Рядом с «рабочим ин- струментом «хакера на кофейном столике стоял рокс с прозрачным содержимым. Очевидно, Тодескини «допинговал» виски с содовой. Не отрываясь от работы и кивнув головой в сторону мини-бара, он произнес:

— Угощайся, все оплачено твоим щедрым приятелем.

— Это ты-то, щедрый? — ухмыльнулся я, усаживаясь в удобное широкое кресло, насыщенного шоколадного цвета. Номер Фрэнка был роскошнее моего, но не уровнем комфортности, а скорее стильностью дизайна. Хотя мне не очень импонирует преобладание темных тонов коричневой гаммы. Я предпочитаю более светлый интерьер: легкий и воздушный.

Решив воспользоваться предложением Фрэнка, я подошел к бару и, плеснув в высокий бокал немного виски, долил его щедрой порцией охлажденной содовой и возвратился на место.

— Все, готово! — обрадованно воскликнул Тодескини, не скрывая радостного возбуждения — можно даже сказать, экзальтации.

Приятель развернул ко мне монитор ноутбука, и взяв в руку свой стакан с напитком, уставился на меня своими хитрыми глазами, улыбаясь загадочной улыбкой а — ля Монна Лиза.

Фрэнку удалось узнать немного сведений из скромной биографии Полин Форестье, но все равно сегодняшний день был более чем успешный. Наше расследование, поначалу похожее на больного, вялого слона, которого принуждали участвовать в марафонском забеге, сейчас представлялось мне несколько иначе: здоровый и сильный великан саванны взял в толчке неплохой вес. Кто сказал, что обязателен марафон, если можно попробовать себя в тяжелой атлетике?

Нам нужно было срочно возвращаться домой, пока Полин не выпорхнула оттуда в неизвестном направлении. Исходя из полученной информации, это было более чем вероятно. Как, впрочем, и тот вариант, что ее могли лишить подобной возможности.

Мы с Фрэнком решили лететь вместе. Наше совместное сотрудничество, судя по всему, оказалось намного эффективнее моего одинокого «плавания».

Я позвонил супругам Риттер с предупреждением о своем скором прибытии.

До полуночи мы с Фрэнком обсуждали все факты, имеющиеся у нас на руках.

Если допущение, что «наша» Полин Форестье является племянницей Мишель Байю, — верно, то можно предполагать следующие версии. Вырисовывалась связь Оливии Виар, Полин Форестье и Кристель Ферра (если последняя является дочерью Мишель). Ларс Слэйтер родился во Франции, в Ницце, там же и закончил школу и колледж. Затем переехал с родителями в Англию. Пересечений Ларса и мисс Форестье мы пока не выявили. Возможно ли, что они были знакомы? Вполне. Хотя и не обязательно. Судя по всему, когда Полин говорила мне о просьбе профессора, она врала. Кто ей рассказал об обстоятельствах смерти Мишель Байю, и что еще мисс Форестье может знать об этом? Когда умерла ее родная тетка, ей было не более восьми лет. Может, актриса была убита по заказу Оливии Виар? Почему? Причин может быть много. И Полин каким-то образом узнала об этом? Боясь, что ей тоже уготована такая участь, девушка сбежала в Англию? Но разве побег в другую страну избавляет от опасности быть убитой? Сказала мне о «женском следе» в том, давнем, преступлении. Кого она подозревает? Кто мог «кормить» Лору галлюциногенами? Многие из ее близкого окружения. При чем здесь дневник и смерть профессора? Допустим, имел факт промышленного шпионажа, но он никаким образом не связан с убийствами Лоры и Мишель. Случайное совпадение в одном временном отрезке? Почему бы и нет? Могут ли они пересекаться? Могут, но не обязательно. По-разному складывая пазлы, мы так и не смогли составить цельную мозаику. Получилось какое-то одеяло, состоящее из множественных лоскутков, соединенных слабыми, тонкими нитями.

Безрезультатно промучившись, мы разошлись, чтобы как следует выспаться, и утром отправиться домой.

Мне не сразу удалось заснуть. Наши с Фрэнком неудачные попытки построить красивое, легкое и гармоничное сооружение, в которое хорошо бы вписались известные нам факты, рассыпалось, не позволив нам даже заложить прочный фундамент… и горечь разочарования испортила всю сладость прошедшего дня. Ворочаясь с боку набок, я сожалел, что мозг иногда нельзя отключить или хотя бы переключить, как телевизор, на другой канал.

Утро прошло непримечательно и уныло. В самолете мы с Фрэнком почти не общались, погрузившись каждый в свои мысли. Мне предстояло несколько важных дел и встреч, хотя некоторые из них вполне можно будет заменить телефонным разговором.

На такси мы поехали к Фрэнку. Из машины Тодескини позвонил одной сорокалетней женщине, любительнице птиц, хотя думаю, что больше ее привлекал хозяин Бифа. Я еще не видел эту даму, но понял со слов хакера, что она настойчиво проявляет интерес к нему. На время отъезда Тодескини попугай гостил у этой мисс Маргарет Терри. Фрэнк сказал ей, что заедет домой ненадолго и вновь уедет. Сидя рядом со своим приятелем на заднем сидении такси, я слышал звонкое щебетанье влюбленной дамочки. Минут пять мисс Терри рассказывала, что умнее и красивее птицы, чем Биф, нет во всем мире, и она будет счастлива общаться с этой замечательной птицей столько времени, сколько нужно Фрэнку и даже больше. Тодескини почти не отвечал, только перед тем, как отключить связь, он что-то буркнул в ответ навязчивой дамочке. Мне не все удалось расслышать, но когда приятель повернул ко мне голову, я решил было, что попугай умер.

— Что-то с Бифом? Заболел? — испуганно спросил я, не решаясь произнести вслух слово «умер».

— Хуже, — скривил он свое лицо в пароксизме ужаса. — Эта дура собирается зайти ко мне за дополнительным кормом для попугая.

— Разве она не может купить?

— Может, но не хочет. Я предлагал ей деньги для оплаты ее услуги, но она не хочет даже слушать. Придется потерпеть. — Он взглянул на меня как-то оценивающе, а затем ехидно улыбнулся: — Пока я буду заниматься делом, ты ее развлечешь.

Теперь я на него посмотрел с выражением лица, достойным места в массовке зомби.

— Но мне не хочется развлекать какую-то старую деву.

— А тебе и не придется, — он плотоядно усмехнулся. — Она сделает это за тебя. Но ей нужна публика. — Фрэнк недовольно пожал плечами. — Ты же хочешь, чтобы мы продвинулись в расследовании, а у меня появилась кой-какая идея. — И запрокинув голову на спинку сидения и прикрыв глаза, он погрузился в раздумья.

Я тоже последовал его примеру. Вспомнив свой сон (мне снилась большая, полноводная река), я стал размышлять над зашифрованной перепиской Ларса с неизвестной Ниагарой и все больше приходил к тому же выводу, который озарил меня сразу же после пробуждения. Фрэнку я еще не говорил о своей версии этой переписки — слишком уж неправдоподобной она мне казалась. Мне хотелось ее тщательно обдумать, прежде чем выслушивать иронические замечания своего коллеги. Честно говоря, я опасался его насмешек.

Поднявшись в его квартиру и усевшись в гостиной, мы занялись работой. Фрэнк пытался добыть еще каких-нибудь сведений, а я позвонил Полин Форестье, которая не удивилась моему звонку, у меня даже возникло ощущение, что девушка его ждала. Она согласилась встретиться с нами завтра вечером. Я не настаивал на более раннее время, чтобы не заставлять ее нервничать, да и нам нужно было передохнуть: на меня поездки и перелеты действуют утомительно, к тому же до Тауэринг-Хилла нужно было еще доехать! Из телефонного разговора с миссис Старлингтон я узнал, что вердикт по факту смерти профессора Биггса, произошедшей от сердечной недостаточности по естественным причинам, не претерпел изменений, а вот возбуждать расследование других обстоятельств — возможного несанкционированного проникновения в его дом — не стали за недостаточностью улик. Профессор страдал старческой деменцией (хотя исследования его мозга не выявило серьезных патологий) и даже если он вел какие-то записи, то вряд ли они могли представлять какую-то ценность, тем более что их никто не видел, а мисс Форестье могла неправильно интерпретировать занятие старика. В любом случае улик для возбуждения дела оказалось недостаточно. Но Элизабет не была с этим согласна, считая, что нельзя исключать версию промышленного шпионажа, и сейчас этим делом занимались сотрудники внутренней безопасности ее компании. Минерва откровенно мне сказала, что среди работников холдинга завелся «крот». Затем я позвонил инспектору Теллеру, который мне по факсу переслал анкетные данные всех, у кого брали показания по факту двух смертельных случаев: с Лорой Кэмпион и Аланом Биггсом.

* * *

Любительница птичек поначалу показалась мне приятной и даже чуть стеснительной женщиной. Но спустя пять минут чириканье этой маленькой пухленькой дамы, похожей на раскормленного воробья, меня стало несколько напрягать, а затем — ужасно раздражать. Очень темные, почти черные, волосы мисс Терри были коротко подстрижены и торчали в разные стороны отдельными кисточками, хотя я предполагал, что над этой, «дикобразной», прической немало времени колдовал стилист-парикмахер. Впрочем, «обряд таинства» над своим лицом женщина, по-видимому, совершала самостоятельно. Лучше бы она этого не делала. (Действительно, каждый должен заниматься тем, что умеет лучше всего.) Маленькие карие глазки — «переростки-головастики» женщины вцепились в меня мертвой хваткой, пытаясь своим взглядом ощупать все мои части тела, заглянуть во все закрытые одеждой места. Я чувствовал себя подопытным экспонатом в умелых полных руках профессионального инквизитора.

От докучливого кудахтанья мисс Терри меня спас Фрэнк, громогласно объявив, что мы можем уезжать, а затем не очень-то вежливо он выпроводил женщину за дверь. Подхватив сумки, мы спустились в гараж. Погрузив все в машину, мы уселись в его желтый «ягуар» и вскоре выехали на Бонд-стрит.

Я плохо знаю Лондон, поэтому по дороге Фрэнк-водитель взял на себя еще и функции гида. По дороге он мне поведал различного рода факты, касающиеся этой части Мэйфейра. Насколько они достоверны, я не знал, впрочем, в правдивости отдельных излагаемых им сведений я был уверен, потому что они были наглядны в своей убедительности.

Bond Street принято делить на две части — старую, Old Bond Street, и новую, New Bond Street. И как говорят, британской аристократии ближе старая, а новым британцам, таким как, к примеру, Элтон Джон или Бритни Спирс, больше по душе новая. Фрэнк мне рассказал, что здесь шила свадебное платье певица Мадонна накануне своего превращения в миссис Гай Ричи. А в середине XIX века на этой улице открыл свою табачную лавку Филип Моррис, создатель табачной империи, в ассортименте которой есть сигареты с названием Bond Street. На Bond Street в 60-е годы XX века открыл свой первый парикмахерский салон человек, чья фамилия широко известна в мире, — Видал Сэссун. Об этой улице знают и ценители антиквариата, даже если они никогда не бывали в британской столице, — на ее восточной стороне находится аукционный дом Sotheby`s. Тон улице задают два самых первых дома, на одном из которых — вывеска «Часы Швейцарии», другой — ювелирный магазин De Beers. Далее следуют Cartier, Chanel, Tiffany, магазины трех самых престижных марок итальянской мужской моды — Giorgio Armani, Ermenegildo Zegna, Versace.

Мне еще ни разу не приходилось ездить с Фрэнком на его автомобиле, но Тодескини уверенно вел шикарный спорткар, хотя не менее уверенно он мне рассказывал и обо всех слухах, касающихся столичного бомонда.

Практически без проблем и пробок мы добрались до шоссе А 23, связывающее Лондон с Брайтоном. Дальнейшая дорога для меня не представляла особенного интереса, поэтому я погрузился в раздумья. Я был рад тому, что, несмотря на медленное течение своего расследования, оно хотя бы сдвинулось с мертвой точки. Часть пути я думал о том, кому могла помешать Лора на этот раз. Но вырулив на шоссе М 23, Фрэнк обратился ко мне с вопросом о времени очередной нашей трапезы, тем самым сбив меня с нужной мысли. А затем, следуя уже по прибрежному шоссе А 27, мы с ним дискутировали о вреде и пользе алкоголя и о таком понятии, как «эгоизм мозга», но потом все-таки перешли к обсуждению различных надуманных версий, которые сводились к одним и тем же вопросам: был ли дневник? Убит ли профессор? И кто стоит за всей этой историей? Не обошлось и без взаимных колкостей и подначек. В конце концов я посоветовал Фрэнку заняться организацией досуга для не бедных любителей хохмы и открыть клуб с названием, что-то вроде «приходи к нам постебаться» (после окончания расследования, конечно).

Было почти шесть вечера, когда мы повернули к западной части Тауэринг-Хилла, а спустя десять минут уже подъезжали к моему коттеджу. Миновав живую изгородь из бугенвилей, тянущуюся вдоль подъездной дорожки, и, чуть притормозив машину у ворот гаража, Фрэнк затем аккуратно въехал в просторное помещение, припарковал «ягуар» рядом с моей «мазератти» и заглушил двигатель.

Клео ждала меня у двери и то, что я вошел не один, похоже, ее совсем не удивило, а даже обрадовало. Во-всяком случае, внешне она вела себя радушно, не скрывая своей радости по случаю моего возвращения. Не выглядела моя подружка и похудевшей — значит, чувствовала, что я вернусь в нормальном состоянии. Убедившись в этом, Клео переключила свое внимание на Фрэнка. Тот погладил кошку, но на руки ее брать не стал, по-видимому, почувствовав, что животное пребывает в состоянии приятного эмоционального возбуждения и вряд ли усидит на месте. Так и случилось: Клео, уподобляясь своим диким собратьям, стала носиться по гостиной, прыгая с места на место, постепенно повышая высоту своих прыжков над уровнем пола.

Мы с Фрэнком отправились на второй этаж — каждый в свою комнату. И вскоре из-за стены «английской» гостиной послышался шум воды. Я тоже принял душ и, переодевшись в старые джинсы и рубашку, спустился вниз и отправился на кухню проверить ее «готовность» к приему гостей, хотя не сомневался, что миссис Риттер организовала к нашему приезду все по высшему разряду.

И я не ошибся: в холодильнике было столько всяких коробочек, контейнеров, баночек, что можно было безвылазно и беспрерывно длительное время заниматься бесстыдным чревоугодием. Но, вспомнив о «тяжелом заболевании» Фрэнка, решил, что такой запас провианта вполне уместен.

На подсобном столике лежало меню, написанное от руки миссис Риттер. В нем было подробно расписано, какому блюду соответствует конкретная цифра, указанная на приколотой к определенной посуде бирке.

Спустился Фрэнк. Он тоже переоделся в оранжевый махровый халат, на котором пестрели разноцветные геометрические фигуры. Из-под такого, необычного для него, одеяния, торчали мускулистые, поросшие рыжеватым волосом голени. Зрелище — не для слабонервных. Заметив мой пренебрежительный взгляд, Фрэнк ухмыльнулся:

— Я хотел надеть другой халат. — Он подошел к стеклянной двери, выходящей на террасу, и приоткрыл ее. — Только он желтый, как мой «ягуар», и на нем алеют крупные маки. Но я подумал, что Клео не понравится такой экстравагантный стиль.

— Да, ты сделал правильно: у нее, бесспорно, более тонкий вкус, тяготеющий к классике, поэтому не уверен, что этот твой наряд ему соответствует.

— А вот в этом ты не прав. Увидев меня, она выразила свое одобрение.

— И каким же образом?

— Клео мелодично произнесла «мяу». Разве такой приятный возглас может подразумевать возмущение или презрение?

— Пожалуй, нет.

— Вот и я так подумал, — радостно пропел Тодескини и вышел на террасу. Вскоре оттуда послышались его восхищенные возгласы. Недолго покричав, он вновь появился на кухне.

— Марк, давай поедим на террасе. Там такая природа, воздух! Просто — класс!

Чуть подумав, я неуверенно ответил:

— Погода прохладная.

— Не проблема. Я сейчас переодену халат, тем более он тебя немного шокирует. — И не став ожидать моего согласия, приняв свое желание как само собой разумеющееся, мой очень «застенчивый и скромный» гость стремглав поскакал по лестнице наверх. Что ж, я уже привык к усложнению простых задач, а с Фрэнком это обстоятельство становится нормой. Но впоследствии я отдал ему должное: он помог мне разогреть ужин и перенести блюда с едой на террасу.

Расположившись на плетеных из ротанга стульях, мы приступили к еде.

— Марк, я действительно уже забыл, как выглядит свежий воздух! — пафосно воскликнул он. Знаешь, Марк… Нет, ты не знаешь…Ты живешь в раю!

— Возможно. Но должен тебе сказать, что в раю приходиться есть и пить. А для этого нужно работать. — Я открыл бутылку белого вина и разлил его по бокалам.

Атмосфера вечера, несмотря на прохладу и легкий туман, способствовала длительному и неспешному ужину. Из сада доносились негромкие звуки ночной фауны. А где-то вдали грустно страдал одинокий саксофон. Фрэнк, казалось, подслушав мои мысли, безапелляционно заявил:

— Только не надо включать какую-нибудь музыку, — он посмотрел на темнеющее небо, — не следует нарушать такую удивительную тишину!

— Я и не собирался. Но тишиной такой фон назвать сложно.

— Ну я не мастер поэтического слога. — Фрэнк поднял бокал с золотистым напитком. — Ты знаешь, мне стала интересна другая жизнь, — задумчиво, с нотками несвойственной ему грусти, заметил он.

— Другая?

— Да. Ты же знаешь, чему я посвящал все свое время. — Тодескини глотнул вино и откинулся на спинку стула. — И я даже не представлял другой жизни для себя. Но в какой-то момент все, чем я был самозабвенно увлечен, мне осточертело.

— Фрэнк, ну это же нормально. Было бы удивительно обратное.

— И мне теперь любопытно, как долго я буду в восторге от своей новой жизни? — продолжал философствовать мой приятель, позабыв даже о еде.

Пришлось напомнить:

— Может, все-таки начнем есть, а то все старания миссис Риттер мы не сможем оценить достойно, если сейчас займемся философией.

— Да, извини. Что-то на меня нахлынуло.

— Миссис Риттер готовит отлично, — похвалил я свою помощницу, самодовольно улыбнувшись, будто бы это я ее обучил поварскому искусству. — Она меня вообще разбаловала; не все рестораны могут похвастаться таким качеством еды, хотя блюда женщина выбирает, конечно, попроще. Но сегодняшний ее ужин: копченый лосось, филе-миньон на подушке из щедро сдобренного трюфелями картофеля, пирог с почками — можно сказать, эксклюзивный… Ради моего гостя, то есть тебя, Фрэнк.

Спустя пару минут, Тодескини сделал еще одно торжественное заявление, что ничего вкуснее он еще не ел.

— Я заметил одно обстоятельство, — прожевав кусочек рыбы, сказал он. — Раньше мне не так нравилось проводить время в ресторанах, пабах, барах. Считал, что в таких заведениях много времени тратится на пустую болтовню.

— А сейчас думаешь по-другому?

— Нет, не думаю. Мне просто понравилась пустая болтовня.

— Да. Серьезный сдвиг произошел у тебя в голове, Фрэнк.

— Если следовать твоей теории — такая «перезагрузка» была запланирована в моей голове, — смеясь подытожил он.

— Я не утверждаю, что это так. К сожалению, у меня пока нет точных ответов на свои многочисленные вопросы… Мироздание молчит. А что касается твоего, вдруг возросшего, интереса к увеселительным заведениям, то этот факт имеет еще одно объяснение.

Мужчина положил приборы на тарелку и, посмотрев на меня с усмешкой, спросил:

— И какое же? Если ты имеешь в виду мою любовь к вкусной еде…

— Нет, я не об этом, хотя и это обстоятельство играет существенную роль. Есть еще один фактор. Для тебя, как и для меня, и многих других — поход в любое новое место — это, как окно в другой мир, сродни Интернету, только со вкусом и запахом.

— Ну такой примитивный вывод и так понятен. — Тодескини скривил в скептической ухмылке губы.

— Но ты же не задумывался над этим, — уверенно возразил я.

— Не задумывался, а у меня и времени еще не было, чтобы осмыслить сей факт.

— В том-то и дело. А для очень многих людей рестораны давно стали первоисточником информации о культуре, истории, атмосфере того или иного места, — с видом прожженного знатока ресторанного сервиса пояснил я очевидность этого, как он выразился «примитивного вывода», и с удовольствием отпил охлажденное, с легкой кислинкой молодое вино. — А ты не думал: почему особенно интересны те заведения, куда любят заходить звезды?

— Сейчас доем филе-миньон и постараюсь угадать твою мысль.

— А ты не угадывай. Просто подумай.

— Сейчас я думаю о том, что ты неплохо устроился.

— Что ты под этим подразумеваешь? — озадаченно спросил я, отправляя кусочек лосося себе в рот.

— Ничего, кроме того, что сказал. Трудолюбивая и добропорядочная супружеская пара ухаживает за твоим садом, ведет домашнее хозяйство и готовит ресторанные блюда. — Фрэнк подцепил на вилку золотистый кусочек картофеля.

— Ну… а кто тебе мешает?

— Да никто, — он довольно облизнул губы. — Подумаю об этом на досуге. Просто я привык к определенному укладу, но пришел к выводу, что пора уже разнообразить свою жизнь… тем более что начало уже положено. — Заметив мой удивленный взгляд, Тодескини пояснил: — Ну благодаря тебе я уже начал осваивать другую деятельность. — Фрэнк быстро расправился с мясом и принялся за овощи. Я решил притормозить его темп щелканья челюстями и спросил:

— Так ты не забыл мой вопрос? По поводу звезд?

Мой гость, занятый пережевыванием, с минуту помолчал, а затем ответил:

— Нет, не забыл. Разумеется, люди стремятся в облюбованное звездами или просто известными людьми места. Обычное любопытство. Как только любая знаменитость выходит из своего дома — каждый ее шаг, любое действие — становится объектом пристального внимания со стороны окружающих. Поэтому и обыватели устремляются туда, где едят известные люди, которые должны по своему статусу предпочитать все лучшее. Да и сами звезды, в свою очередь, стремятся есть там, где бывают их знаменитые «собратья». — Фрэнк удивительным образом сочетал поглощение пирога с почками и свою речь. — Ты меня за недоумка принимаешь?

— Не обижайся. Я не собирался заострять твое внимание на таком трюизме и надеялся, что ты способен заглянуть чуть поглубже.

— Раскрыть тему человеческого любопытства?

— Пожалуй.

Тодескини на минуту задумался:

— Потешить свое тщеславие, обнаружив, к примеру, в звезде какой-нибудь недостаток, и, таким образом, повысить собственную самооценку.

— Этот аспект тоже лежит на поверхности, — вздохнул я преувеличенно устало. — Честно говоря, я хотел с тобой поспорить просто потому, что сам не уверен в сделанных мною выводах…

— А нам с тобой больше не о чем будто думать. — Взяв бутылку, Фрэнк разлил по бокалам вино.

— Ну надо же иногда отвлечься… У меня скоро закипит мозг от одних и тех же мыслей… Так вот я думаю, что вообще любое любопытство основано опять-таки на заложенной программе.

— Гм… этот вывод такой же трюизм. Но тем не менее я послушаю. — Взяв в руку бокал, он откинулся на спинку стула.

— Любой человек хочет обладать той информацией, которая неизвестна большинству.

— Да, верно. Кто владеет информацией, тот владеет миром.

— Таким образом и рождаются звездные рестораны. Они становятся излюбленными местами встреч богатых, знаменитых, могущественных… В таких заведениях кроме роскошной кухни царит сказочная атмосфера успешной и яркой жизни. Поэтому с улицы проникнуть в такие рестораны действительно сложно, — закончил я свою речь с трудом, почувствовав, что уже переел, так что пирог с почками мне не стоило начинать. Отложив приборы в сторону, я спросил:

— Ну как твоя болезнь?

— Какая? — испуганно, чуть поперхнувшись вином, спросил Тодескини.

— О!.. Фрэнк, да у тебя, похоже, не только склероз желудка, но и мозга тоже, — засмеялся я.

— А… наверно, — растерянно улыбнулся приятель. — А я вроде бы подлечился немного, поэтому и забыл обо всех своих болячках. Но до полного излечения — неплохо бы десерт.

— А на десерт у нас: парфе из маракуйи.

Фрэнк посмотрел на меня слегка очумелым взглядом и промолвил:

— Я-то уже и так слегка офигел от такого ужина… А тут — парфе…Могу тебе признаться: я вообще ни разу не пробовал парфе из этой, как ее… маракуйи, — «по-шпионски» прошептал мой приятель.

— Скажу тебе больше: я-то и парфе никогда не пробовал, — таким же шепотом сообщил я ему. Наврал конечно. Ну не буду же я ставить гостя в неловкое положение. — Но знаю, что с французского слово «парфе «переводится как «прекрасный».

— Я тоже это знаю, — хмыкнул он.

Десерт оказался выше всяких похвал. Обязательно скажу об этом миссис Риттер.

Тем временем тихо и совсем незаметно для нас подкралась ночь. Основательно разомлев, я почувствовал, что смертельно хочется спать, и вести любые разговоры было уже невмоготу. Стало лень даже просто говорить. Судя по виду моего приятеля, тот чувствовал то же самое. И я предложил Фрэнку лечь спать, а завтра пораньше проснуться и заняться делом.

С уборкой на террасе мы справились очень быстро: просто перенесли всю посуду на кухню и сбросили ее как попало на любые горизонтальные поверхности. Похоже, мне пора было задуматься о посудомоечной машине.

Фрэнк отправился наверх, а я еще нашел в себе силы почистить зубы и добраться до постели. Заснул я еще в воздухе — на полпути к вожделенной подушке.

Проснувшись неожиданно среди ночи и даже толком не успев что-то осознать, я взглянул на светящийся циферблат часов, показывающих: 3.45. Светлые блики садовых фонарей, отражаясь на зеркальных и металлических поверхностях интерьера, создавали в спальне причудливую и гротескную картину. Я почувствовал, что вполне выспался на ближайшие пару часов, конечно, и заснуть без мучительного и длительного вращения вокруг своей оси, пожалуй, не получится. Впрочем, я любил такое время. Удивительно, но именно в такие, ночные, часы относительной тишины я находил ответы на многие вопросы, которые еще накануне днем казались мне неразрешимыми. И самое главное состояло в том, что мой мозг действительно казался отдохнувшим, а мыслительные процессы заметно активизировались, как после принятия каких-нибудь стимуляторов. Грех было не воспользоваться моментом, и я начал строить новую логическую цепочку, начав с детализации первого рассказа Лоры Кэмпион. Память работала очень отчетливо, и я вспомнил те мелочи, которые все это время совершенно упускал из виду. Когда я выстроил более-менее стройную версию произошедшего, на часах уже было пять часов утра. Можно было бы вздремнуть еще пару часов. Но после некоторых фактов, вдруг ставшими для меня неприятным открытием, я боялся, что это мне уже не удастся: слишком смелая у меня получилась гипотеза; хотя у меня не было серьезных, подтверждающих ее, фактов… Только интуиция или просто мимолетная мысль, пришедшая ниоткуда, или некоторые мелкие детали, оставившие почти невидимые царапины где-то в моем сознании. Было бы, конечно, лучше, если бы я еще мог вспомнить, когда меня «поцарапало». Так что оставались сущие «мелочи»- найти нужные детали, подтверждающие мою версию, точнее, очень важные дополнения к основной нашей теории. Но имеются ли все, нужные мне, сведения в нашем архиве? Я так себя накрутил, что готов был идти туда прямо сейчас, но стоило ли так рисковать, взламывая архив городской библиотеки? Разум твердо сказал: нет. И на этот раз я ему внял.

Все же мне удалось поспать еще часок, что радовало. Когда имеет место даже пустяковое недосыпание — с моим соображением бывают пусть и незначительные, но сбои.

Не затягивая утренний ритуал обычных процедур, я надел домашний костюм и спустился вниз. Было восемь утра, но в гостиной было пусто. Ладно бы только Фрэнк!.. Для него подъем раньше девяти часов — событие крайне редкое, происходящее только в силу острой необходимости. Но Клео?… Ее тоже не наблюдалось, однако я не стал заниматься поисками этого капризного животного, хотя мог предполагать, где оно может быть.

Миновав кухню, я подошел к окну. Глядя ввысь, на голубое небо, на котором застыли перистые облака, почему-то показавшимися мне неуместными, я предположил, что вскоре они растворяться в небесной дали. А когда я обратил внимание на свой ухоженный садик — настроение у меня автоматически повысилось. Ощущение радости бытия… Что еще может в наибольшей степени мотивировать к активным действиям? В такие моменты ничего не может снизить мой оптимистический настрой, даже плохая погода.

Но сегодня утро было вполне благоприятным, поэтому завтрак не мешало организовать на террасе. У миссис Риттер был сегодня выходной, и я совершил «подвиг», который должен был сделать еще накануне вечером: вымыл посуду после нашего ужина. В холодильнике стоял большой кувшин с апельсиновым соком, заботливо приготовленный бесценной миссис Риттер, а немалое количество провианта, безусловно, решало другие проблемы.

Я сервировал столик на террасе и, налив в стакан апельсинового сока и усевшись с ним на небольшой диванчик, стал медленно цедить кисло-сладкий напиток. Мое внимание привлекла большая ворона, с видом хозяйки прохаживающая по саду. Похоже, она была сыта, в отличие от стайки воробьев, вечно снующих в поиске пропитания и подходящей компании. Ночью, по-видимому, прошел небольшой дождик, и теперь даже пожелтевшие листья, понуро висевшие вчера, напившись влаги, слегка развернулись и потянулись к солнцу. Хотя, быть может, мне хотелось так думать.

Почувствовав какое-то движение, я повернул голову и увидел стоящего у террасной двери Фрэнка. Он молча стоял, чуть прищурившись, и смотрел на небо. Луч водянистого утреннего солнца высвечивал золотисто-медные корни волос Фрэнка, его рыжеватую щетину и…яркие, цвета апельсина, глаза моей Клео, мило устроившейся на полусогнутой руке Тодескини! И я не скажу, что мне эта картина понравилась. Наверное, не очень хорошие чувства отразились на моем лице, потому что мой приятель с фальшивой подобострастностью произнес:

— Доброе утро, Марк. Как спалось? — и не дожидаясь моего ответа, дополнил: — Правда хорошо, что мы с ней подружились, — он наклонил голову, обратившись к хитрому животному: — Не надо ревновать… Да, Клео?

В ответ кошка нежно мурлыкнула, не сделав ни малейшей попытки реабилитировать себя в моих глазах и даже-похоже, позабыв о завтраке! Вот в этом вся женская сущность: в абсолютной беспринципности и вероломстве! Есть, конечно, исключения, но такие, «исключительные», женщины сексуальны, как резиновые боты. (Странно, как быстро я перехожу к женской тематике, хотя мысли-то мои были посвящены кошке!)

— Да я и не ревную, — решив не отвечать колкостью на откровенную насмешку моих друзей, миролюбиво и спокойно ответил я, пытаясь стереть на своем лице отразившуюся гамму чувств.

Фрэнк опустил кошку на пол, и та с гордым видом продефилировала на кухню, к своему свежему завтраку.

— Класс! — воскликнул радостно Тодескини, потирая руки в предвкушении вкусной еды. Было заметно — находиться у меня в качестве гостя — его совсем не напрягает, а, скорее, наоборот. Надеюсь, у него хватит такта не навязывать свое соседство больше, чем того требует наше расследование.

— Завтрак предлагаю обильный, чтобы до полудня не дергаться по этому поводу, — примирительно усмехнулся я, — и чтобы ты не доставал меня своей болезнью.

— Ладно. Не пророню ни словечка, если, конечно, сейчас хорошо наемся.

— Не переживай. Думаю, даже ты сможешь под завязку набить свой бездонный мешок, который у тебя ошибочно назван «желудком».

— Не передергивай! У меня нормальный аппетит здорового мужчины.

— Правда? Надо же. А кто же мне совсем недавно рассказывал о своем хроническом заболевании?

Фрэнк лениво зевнул и, глядя мне в глаза, скептически заметил:

— Я склонен предполагать, что у тебя были слуховые галлюцинации. Это более чем вероятный результат того удара по твоей черепушке и пребывания твоего бренного тела в могиле. — Он участливо положил свою руку на мое плечо. — Но ты не волнуйся. Я помогу тебе выздороветь, и эти нездоровые явление пройдут у тебя со временем.

В поисках достойного ответа я пошел на кухню за едой. С завтраком все было в порядке, а вот с ответом — не очень. Меня хватило на банальную, хотя и правдивую цитату:

— Твоя безграничная наглость лишает меня даже скудного словарного запаса.

— Это тоже исправимо, — алчными глазами он уставился на поднос с едой. — Ну и чем нас удивит твоя фантастическая миссис Риттер на этот раз?

— На завтрак, то бишь бранч, мы имеем: салат из свежих овощей с козьим сыром, грибную кашу с соусом из фасоли и моркови, мясное ассорти из пармской ветчины и отварной телятины, рисовый пудинг. Багет и булочки — в духовке. Кофе уже засыпано в кофеварку. А теперь, ответь: тебе не стыдно вспомнить, как ты встречаешь меня у себя в гостях? Подумай, только без ехидства. А я пойду за багетом и булочками.

— Ты знаешь, мне действительно стыдно, — признался Фрэнк, когда я возвратился с умопомрачительно ароматной хлебобулочной выпечкой. — Ну во-первых, у меня нет никакой прислуги, — стал оправдываться он, облизнувшись. — Уборку в моей квартире производит клининговая компания. И ты знаешь, как я питаюсь: либо заказываю что-то домой, либо куда-нибудь выползаю. Но сэндвичи у меня есть всегда!

— С твоими деньгами ты бы мог позволить себе большее. Ну а во-вторых?

— А, во-вторых, я исправлюсь. Увидишь! — Фрэнк уверенным движением взял у меня поднос и, поставив его на столешницу, стал снимать с него блюда.

— Ладно, будущее покажет.

Хакер сидел понурившись, как пристыженный школьник. Конечно, это была поза: Тодескини — тот еще актер.

Я взглянул на часы: время — уже десять. Заметив мой жест, Фрэнк принялся за еду. Мне тоже не хотелось отставать — не стоило подвергать себя риску остаться полуголодным.

Съев салат, мы принялись за кашу, не забывая о ветчине и мясе.

— Какие у тебя планы на первую половину дня? — спросил Фрэнк за десертом.

— Сейчас позвоню Полин, чтобы уточнить время встречи. А затем пойду в архив.

— В архив? Зачем? Вчера ты даже не упоминал об этом.

Почесав свой затылок, я нехотя ответил:

— Да ночью появились некоторые мысли. Хочу проверить. А вечером поедем с отчетом к миссис Старлингтон, если, конечно, она сможет нас сегодня принять. — Я допил кофе и продолжил: — Познакомлю тебя с нашей Минервой. — Замолчав, я стал обдумывать, как бы корректно выразить словами свою мысль, но решил сказать без недомолвок: — Но мы не все будем рассказывать миссис Старлингтон. Только то, что установили точно.

— Ну это и так понятно. Не думаю, что у нее есть время и желание выслушивать наши домыслы и фантастические версии.

— Кстати, я ей не рассказывал о своем недавнем приключении. Об этом я поведал кошке и тебе. В Клео я уверен, а ты можешь что-нибудь ляпнуть, вроде: «черепушки» и «бренного тела».

Внимательно глядя на меня, приятель задумался. А затем спросил:

— Странно. Я думал: она — в курсе. А почему ты ей не рассказал?

— А смысл? В том, что Лору убили, Элизабет особо и не сомневалась. Она неплохо знала журналистку, поэтому не поверила в несчастный случай, тем более — в самоубийство женщины. Зачем мне рассказывать то, что касается лично меня?

— Тебе, наверно, виднее. Мне, без сомнения, очень хотелось бы с ней познакомиться, — с набитым пудингом ртом, невнятно пробормотал Тодескини.

Поев, мы совместными усилиями убрали и вымыли посуду. Фрэнк расположился со своим лэптопом в гостиной. Ему предстояла трудная работа, и мы не были уверены, что у него все получится, но попытаться стоило.

А я позвонил мисс Форестье. Девушка не отказалась встретиться, но только после полудня. Затем я вышел за почтой. Как и ожидалось, в почтовом ящике, кроме трех газет, журнала и рекламного проспекта, было приглашение на церемонию похорон мисс Кэмпион. (В приглашении указывалось два лица: мое и Фрэнка. Это я попросил родителей Лоры пригласить на церемонию прощания своего коллегу.) Прочитав текст, я почувствовал грусть, но в ней не было безысходности. Тоска ушла. Что ж, живые думают о живых…

Зайдя в гостиную, я сказал Фрэнку о предстоящих похоронах. Он переспросил дату и, услышав, что послезавтра, кивнул головой.

Поднявшись к себе и переодевшись в рубашку, трикотажный пуловер и джинсы, я проведал Клео, лежащую с мечтательным выражением на пуфике в моей спальне. Спустившись вниз и попрощавшись с Фрэнком, я захватил свой рабочий блокнот и, набросив ветровку, вышел на улицу. До архива было далековато, но я хотел прогуляться по парку.

Было тепло и солнечно. Листва на деревьях, уже тронутая осенней ржавчиной, служила разноцветным навесом под ярким небосводом. Полуденное голубое небо радовало глаз своей чистотой и прозрачностью. Хотелось бездумно наслаждаться роскошной палитрой красок, а не ломать голову над этим запутанным делом.

В архиве я пробыл недолго: то, что мне было нужно я обнаружил почти сразу. Только я пока не знал, насколько это важно для нас, зато быстро сообразил, что совсем не маленький объем работы на глазах превращался в снежный ком! А снежный ком имеет свойство обрастать на своем пути дополнительными комьями снега!..

Решив пройтись к морю, я спустился по крутым узким улочкам к набережной и вдохнул полной грудью запах моря и бриза. Было три часа пополудни. Набережная купалась в золотистом ореоле, в сапфировых волнах моря отражались солнечные лучи, искрясь мерцающими светлячками. С этой стороны набережной открывался прекрасный вид на море. Бурлящие черно-синие волны Ла-Манша, увенчанные желтоватой пеной, накрывали собою золотистый песок. Не знаю почему, но находясь здесь, я всегда ощущал атмосферу праздника, впрочем, сегодня острый, солоноватый запах моря смог настроить меня на рабочий лад.

Присев на деревянную скамейку, я сразу почувствовал ее холодную влажность, легко проникшую сквозь ткань джинсов и трусов. Но, решив преодолеть минутную слабость, я продолжал сидеть и через некоторое время уже почти не ощущал дискомфорта. Мои мысли вновь стали вращаться вокруг того вывода, который пришел в мою голову недавно, когда мы с Фрэнком летели над этими синими волнами. Исходил я, конечно же, из того предположения, что Мишель была убита. Если бы это было не так — не было бы анонимной подсказки, да и Лора была бы жива. И вывод, что у кого-то остались доказательства или хотя бы серьезные доводы в пользу насильственной смерти актрисы, тоже имел право на жизнь. Будут ли еще подсказки? Ранее у меня было уверенность, что мы еще получим какое-нибудь сообщение. Но аноним молчал уже несколько дней. Кроме беседы с Полин, нам нужно было бы поговорить и с Ларсом, хотя прижать его было пока нечем. Опять-таки, даже если у Фрэнка и не будет никаких результатов, беседа с мисс Форестье все же должна принести мало-мальские плоды.

Я сидел на скамейки не больше пятнадцати минут, но вскоре почувствовал, что легкий дискомфорт от влажной скамейки уже перешел в свою «тяжелую» стадию, и теперь уже холодная задница стала направлять ход моих размышлений в желательное ей русло: я стал мечтать о горячем чае или кофе. И эта мечта упорно и настойчиво пыталась оторвать мой подмерзший зад от неуютного и жесткого сидения. Ей это удалось. Быстрый шаг немного согрел мое тело, а радостная, без тени обычной надменности улыбка Тодескини вкупе с горячим чаем повысили мое настроение. По его лицу было заметно: кое-что у хакера получилось.

С Фрэнком мы расположились в гостиной (после прогулки к морю терраса мне не казалась привлекательным для чаепития местом. Конечно, я сам был виноват в неудобствах, доставшиеся важной части моего тела: осеннее солнце часто бывает обманчивым, а одеться потеплее мне никто не запрещал).

Тодескини сделал себе коктейль из апельсинового сока с тоником. Налив себе чашку чая, я сел напротив и приготовился его слушать. Начал он с плохого, обозначив круг тех сведений, которые ему не удалось выяснить. Поиски девушки-студентки, которая более двадцати лет назад, звалась Сарой Райт, оказались бесплодными. Но другие факты, которые он смог зацепить, не приложив к этому никаких своих хакерских талантов, стали для меня шоковой терапией. А исходил он из известной сентенции, что все гениальное просто. Тодескини решил узнать любопытства ради, какими благотворительными проектами занимается компания «Старлингтон энд Парк», тем более что эта информация не была конфиденциальной.

Оказывается, кроме многих других благотворительных акций, холдинг производит отчисления в Фонд развития естественных наук, учредителем которого являлся богатый парфюмер, месье Патрик Домье(!), а штаб-квартира организации и по сей день находится в Порто-Вьекко, на Корсике. После смерти месье Домье этим фондом стала руководить его жена, мадам Оливия Виар(!), имевшая на тот момент несовершеннолетних детей: сына Сержа и дочерей Жюльетт и Адель.

О самой Оливии Виар удалось узнать только то, что она воспитывалась в приюте при монастыре близ Порто — Вьекко и что она окончила биохимический факультет университета города Корте.

Кроме того, Фрэнку удалось выяснить, что Генри Старлингтон неоднократно бывал во Франции для участия в научных конференциях и симпозиумах, к тому же именно ученый определил размер ежегодных отчислений в этот Фонд. После этой информации возник естественный вопрос: почему мистер Генри проявил свой интерес к этому Фонду? Понятно, что из-за своей любви к науке он ратовал за ее развитие. Но в Англии тоже немало таких центров, институтов и фондов. Причем здесь Корсика? И какое к этому имеет отношение месье Домье, богатый парфюмер из Грасса, кстати, мировой столицы ароматов? Логично предположить, что Генри Старлингтона что-то связывало с этим Патриком Домье. Но не надо забывать, что супруга этого месье, мадам Виар, приняла участие в судьбе семьи Сорель, членом которой являлась умершая Мишель Байю! Оч-чень интересная и недвусмысленная связь!

— Ты что-то понимаешь? Есть какие-нибудь соображения по этому поводу? — спросил меня Тодескини, почесывая отросшую щетину.

— Пока нет, — ответил я и допил свой остывший чай. — Надо подумать.

— Что могло связывать ученого и бизнесмена?

— Напрашивается вывод, что бизнес. Не забывай, мистер Старлингтон был ученым-биохимиком, и нескольких поколений его семьи занимались фармацевтической отраслью. А открытие и разработка новых химических веществ и препаратов — неотъемлемая часть и парфюмерного производства.

— Такой вывод очевиден и для ребенка, — раздраженно ответил Фрэнк. — Допустим, я работаю в Англии, открываю какой-то препарат, который может применяться в косметологии и парфюмерии. Почему я с этим открытием обращаюсь к неизвестному мне бизнесмену из Франции? Значит, их еще что-то связывало. — Очнувшись, Тодескини вспомнил о своем напитке и сделал солидный глоток.

В гостиной появилась Клео. Бархатной пепельно-сизой пеной подплыв к Фрэнку, она посмотрела своими глазищами на мужчину, не обратив на меня никакого внимания. Хотелось бы понять, каким-таким качеством мой приятель очаровал эту надменную красавицу. Не то, чтобы я обиделся на нее, но мое самолюбие все же было уязвлено. И в тот момент, когда я наблюдал за переглядыванием Фрэнка и Клео и думал о причинах привязанности между животными и людьми, в мою голову вдруг пришла одна мысль, и я поспешил высказать ее Тодескини:

— Послушай, Фрэнк. А может Генри Старлингтона связывала с Патриком Домье мадам Оливия? Ведь в конечном итоге она унаследовала акции. Да, а от чего умер парфюмер?

— От рака поджелудочной железы. В таком случае, какое отношение к Генри имеет Оливия?

— Может, она была его любовницей?

— И он ее так щедро вознаградил в благодарность за сугубо постельные утехи? — не срывая сарказма, спросил Тодескини.

— Может, и не только. Она, к примеру, могла внести какой-нибудь вклад…

— Куда, в банк, разве что, — усмехнулся он. По-моему, ты слишком усложняешь. — Фрэнк подошел к холодильнику, достал банку пива и, повернувшись ко мне, спросил: — Ты будешь?

— Пока нет.

Усевшись в кресло, он полуутвердительно сказал:

— Быть может, все намного проще?

— Например?

— Может, Оливия — какая-нибудь родственница ученого? — пробубнил Тодескини. Мне показалось, что мужчина разговаривает сам с собой, настолько он был погружен в свои мысли. И тут мне пришла в голову еще одно сумасшедшее предположение:

— Фрэнк, а ведь у профессора Генри Старлингтона была младшая сестра. Правда, она давно умерла. Но… — не договорив, я посмотрел на Тодескини, вероятно, взглядом душевнобольного человека, так как тот сразу изменился в лице, и я бы не сказал, что эта метаморфоза его украсила. Хотя потом, после минутного внутреннего тренинга — «я абсолютно спокоен» — мне стало немного легче. Фрэнк, глядя на меня, тоже расслабился и высказал вслух то, что не успел досказать я.

— А вот эта мысль заслуживает внимания, — не скрывая своего жгучего интереса, заметил он. Расскажи мне подробнее, что ты о ней знаешь?

Меня тоже чрезвычайно воодушевила возможность поиска «клада» в этой, абсолютно новой ветви нашего расследования.

— Очень мало. Больше — сплетни. Ей было семнадцать, когда она сбежала со своим любовником-музыкантом неизвестно куда. Ее отец, сэр Уильям, отказался от нее. Затем прошел слух, что девушка умерла. — Я замолчал, пытаясь вспомнить еще какие-нибудь подробности. — Вот и все, что мне известно. Но полагаю, ты сможешь узнать больше, если, конечно, существует хоть какая-нибудь информация об этом в Интернете.

— Там может быть только одна строчка. Но есть возможность проследить какой-нибудь «след». И неплохо бы раздобыть фотографии этой сестры. Как, кстати, ее звали?

— Не помню, Фрэнк.

— Не страшно, сейчас узнаем. И нужна фотография мадам Оливии. — Тодескини, воодушевившись новой версией, потянулся за своим лэптопом и застрекотал по его клавишам.

Спустя час Фрэнк уже мог похвалиться некоторыми результатами, но главный факт установить ему пока не удалось. Хотя это, как уверял он, было делом времени. Я тоже надеялся, что мы сможем чуть позже узнать нужную, и, возможно, весьма неожиданную для нас информацию.

Сонная и проголодавшаяся Клео зашла в гостиную так тихо, что мы, увлекшись разговором, даже не заметили ее прихода. Она бесшумно уселась на пуфик, стоящий у дивана, и молча наблюдала за нашей оживленной беседой.

Я пошел на кухню — покормить кошку, правильно истолковавшей мое намерение и последовавшей за мной. Открыв банку тунца и выложив рыбу в металлическую миску, я выразительно посмотрел на Клео, но та не спешила восполнять дефицит калорий. Что-то подсказывало мне, моя любимица потеряла аппетит: грустными глазами она взирала на темно-серые кусочки рыбы и не делала никаких активных движений, чтобы их вкусить. Вялость, апатия? Уж не заболела ли моя питомица? Но буквально пару минут спустя я получил отрицательный ответ на свой вопрос: приход на кухню Тодескини вернул Клео радость жизни. Я был уверен, что кошка зарделась от удовольствия, но из-за густой пепельной шерстки уличить животное в этом факте было сложно. Уже на выходе из комнаты я услышал сюсюканье Фрэнка с «очаровательной крошкой». Вот уж не думал, что она будет так падка на слащавую лесть!

Было около шести вечера, когда мой мозг стал активно сопротивляться информационному насилию, наглухо задраив все свои каналы, через которые в него просачивались нескончаемые потоки всевозможных волн. Он впал в спасительное состояние беспристрастного равнодушия. Радовало, что я мог ему позволить такой, правда короткий, отдых.

Пора было собираться на встречу с Полин. Мы надеялись расколоть девушку на более откровенный рассказ, рассчитывая, что некоторые факты из ее биографии, известные нам, застанут ее врасплох.

Обрадованный Фрэнк (его мозги, очевидно, тоже устали, несмотря на их высокую устойчивость к информационному буму) пошел переодеваться к выходу. Над своим вечерним нарядом я не стал размышлять: во-первых, у меня для этого имелся стандартный набор одежды, а, во-вторых, думать мне все равно было нечем. Надев бежевую рубашку, джинсы и коричнево-терракотовый пиджак, я оглядел себя в зеркало и вышел из комнаты. И уже спускаясь по лестнице, я вспомнил, что забыл захватить диктофон. Вот что значит — «мозг в коме»! Возвратившись в свою спальню, я подошел к прикроватной тумбочке и взял лежащий на ней диктофон. С этим расследованием вместо любимых музыкальных композиций приходиться слушать раз за разом беседы, не имеющие никакого отношения к музыке. Диктофон я положил в боковой карман брюк, чтобы незаметно для Полин включить записывающее устройство.

Фрэнк выглядел тоже достаточно обычно, видимо, ему просто не хватило времени на создание эпатажного туалета.

Выйдя из дома, Фрэнк вдруг застыл с восхищенным видом:

— Какая красота! Я действительно открываю мир заново и начинаю тебе завидовать.

Действительно, очарование сада, палисадника, маленького фонтанчика с водоемом — все утопало в разноцветье красок… охра, багрянец в сочетании со всеми оттенками зеленого: от опалового, нефритового до насыщенного изумрудного и цвета «морской волны»… И это великолепие было будто усеяно золотой пыльцой. А пьянящий воздух! Даже у меня, вполне привычного к такой красоте, захватывало дух. Что же тогда говорить о Тодескини, много лет проводившего свою жизнь у компьютерного монитора, светящегося «мертвым» излучением. А глядя на индустриальный Лондон из окон его квартиры, можно навсегда забыть о другом мире живой природы, фантастическом по своей красоте и созидательной энергетике.

— Я рад, что ты сейчас находишься в состоянии принципиальной переоценки своих жизненных приоритетов. Но ведь знаешь-все это великолепие нуждается в уходе и содержании, — не удержавшись от колкости, усмехнулся я.

— Да, ты прав, — ответил Тодескини спокойно и каким-то новым голосом, пропустив мою иронию вполне равнодушно, чем меня весьма удивил.

— Прав, что тебе нужно жить не только в обнимку со своим ноутбуком? — серьезно переспросил я.

— Да. И в том, что был несколько меркантилен. Прав в том, что жизнь богаче и интереснее, и смысл человеческой жизни состоит не только в постоянной гонке за деньгами, социальным статусом, славой и прочими атрибутами так называемой успешной жизни. На это можно потратить всю жизнь.

— Ну и что? Для кого-то это занятие может быть интереснее всего остального.

— Не спорю. А ты бы поменял свою возможность — выйти утром в сад, увидеть рассветную мглу, окутывающую своей дымкой розы, дикий виноград, платаны, услышать пение птиц и жужжание пчел… А вечер, ночь, свет ранних звезд…Ты променял бы это на металл, неоновый, мертвый свет, бензиновый воздух и визжание шин по асфальту?

— Я думал об этом. Не променял бы. А тебе недавно пришли такие мысли?

— Нет. В первый раз я задумался об этом, прочитав рассказ Сомэрсета Моэма «Падение Эдварда Барнарда». Наверно, ты читал?

— Не знаю, может быть. Напомни мне сюжет.

И Фрэнк рассказал. А я вспомнил, что читал.

(Позже я перечитал его и понял, что писатель был прав, во всяком случае, я разделял его позицию: «…думаешь, это такая малость, когда доволен каждым своим днем? Ведь известно, что не будет пользы человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою потеряет». И еще одна мысль Эдварда Барнарда, одного из персонажей рассказа, сказавшего: «У меня будет как раз столько дела, чтобы не скучать, но и не тупеть от работы…», заставила меня задуматься.)

Мы неторопливо шли по аллее, неспешно переговариваясь. В парке было многолюдно, но, несмотря на это, никто никому не мешал наслаждаться окружающей природой, окутанной прелестным вечером. И среди этого народа — мне было точно известно — не было ни одного очень богатого человека, однако гуляющие люди, похоже, были счастливы делать то, от чего они получали радость и удовольствие. Честно говоря, состоятельных бизнесменов я здесь встречал достаточно редко. И это объяснимо: небольшой простой в работе может обернуться финансовыми потерями. Какая уж тут свобода выбора? Так что я им не завидовал.

— О чем ты задумался, Марк?

— О том, что ты, очевидно, можешь посещать и другие райские уголки, путешествуя по всему миру и не очень-то заботясь о хлебе насущном. Пока тебе везло, но не всем хакерам сопутствует удача, оберегая их от проблем с законом.

— Ну… я-то денег ни у кого не крал.

— Да. Ты только, скажем, подсматривал закрытую для многих информацию. А за это можно попасть не только за решетку.

— Я думал об этом, — уклончиво заметил он, и по его тону, я понял, что эту тему лучше не развивать, поэтому просто сказал в ответ: — Не сомневаюсь.

Наслаждаясь погодой и природой парка, мы миновали кампус и подошли к пабу «Курица и звезда», находившегося в полумиле от парка. Несмотря на то что это заведение было самым старым и вполне обычным, оно пользовалось широкой известностью в округе. Был разгар вечера, но машин на парковке было немного: все-таки в питейное заведение приходят с определенной целью.

Мы зашли в тесное помещение с низкими потолками и неровными каменными стенами, покрытыми серебристой штукатуркой с зелеными и коричневыми вкраплениями. Большой зал был заполнен на половину. Так как мы с Фрэнком предпочитали столики у окна, то не могли не порадоваться, что один столик был свободен. Оставив Тодескини разглядывать из окна вечерний морской пейзаж, я направился к стойке бара за выпивкой и меню.

Втиснувшись между толстяком в клетчатой рубашке и высокой полной девушкой в бордовом свитере, я с опозданием сообразил, что помешал активному флирту этой парочки. Причем их взаимное кокетство уже явно перешагнуло свой «целомудренный» этап, и мое тело бесцеремонно вторглось в их «интимную», ставшую общей, зону близости. Увидев боковым зрением разъяренное лицо уже хорошо принявшего на грудь «клетчатого», я поспешил принести свои извинения, успев выдернуть свой торс из «линии огня», — драка не вписывалась в мое вечернее расписание. Толстяк успокоился и, обойдя меня, зашептал что-то на ушко своей собеседнице. Девушка хохотнула, а мужчина отправился в сторону туалета.

Дождавшись, когда бармен обратит на меня внимание, я сделал заказ: две пинты пива и столько же порций орешков. Коричневая папка с меню лежала на стойке бара. Захватив часть нашего заказа, я возвратился к столику, а затем, поставив на деревянную столешницу напитки, пошел за остальным.

— Знакомых встретил? — спросил Фрэнк, беря в руки один экземпляр меню.

— Нет, чуть не помешал интимной беседе. — Я тоже раскрыл тоненькую папку с очень небольшим ассортиментом блюд и глянул на часы. Скоро должна была подойти мисс Форестье. В ожидании девушки мы с Фрэнком обсудили основные моменты предстоящего разговора. Это заняло не более десяти минут. Закончив обсуждение, я посмотрел на входную дверь и почти сразу же увидел Полин. Она не сразу нас заметила, и я махнул ей рукой.

В этот вечер девушка выглядела не очень привлекательно: на ней был обычный, неприметный и блеклый, наряд, в котором она казалась присыпанной грязным песком; мне даже захотелось ее отмыть и переодеть. И я уже даже представил Полин после такого мероприятия и, конечно же, одетой в какой-нибудь яркий наряд с макияжем и стильной прической… Картинка мне понравилась.

Тем временем девушка подошла к нашему столику, и я познакомил ее с Фрэнком; затем помог ей присесть, отодвинув стул в торце столика, — так, чтобы нам с Тодескини было бы удобно с ней разговаривать и наблюдать за ее мимикой: реакция девушки на наши вопросы была, безусловно, важна, а такое ее расположение было самым удобным для этой цели.

— Посмотрите меню. Чем мы вас можем угостить, Полин? — спросил я. — Что бы вы хотели поесть и выпить?

— Я не буду смотреть меню, иногда я здесь бывала. — Она неловко положила свою сумочку на колени, и та упала на пол. Фрэнк быстро исправил оплошность девушки и, подняв важную деталь женского туалета, с улыбкой передал ее Полин. Та еще больше смутилась и, тихо поблагодарив, вновь положила злосчастную сумку на колени. Честно говоря, я, возможно, и не обратил бы внимание на это незначительное происшествие, но мне удалось уловить тень насмешки в глазах Полин, когда она метнула быстрый взгляд на нагнувшегося к полу Тодескини. Хотя, быть может, это была тщеславная улыбка женщины, пред которой падают ниц мужчины? Ведь в реальной жизни мисс Форестье вряд ли были подобные прецеденты.

— Рекомендую вам свинину в сидре, — тоном знатока посоветовала наша дама, похоже, забыв о своей стеснительности. — А выпить… — она покосилась на наши бокалы с пивом и добавила: — Пожалуй, джин с тоником вполне подойдет.

Я оставил их вдвоем, как и было задумано, а спустя несколько минут возвратился к столику с коктейлем для Полин. За время моего отсутствия Тодескини смог рассмешить девушку своими байками. Мисс Форестье оживилась, и нежный румянец чуть тронул высокие скулы ее лица. Все же бледно-розовый оттенок шел девушке больше, нежели землисто-серый. Мне стало понятно, что мой приятель заставил участиться пульс нашей серой мышки, хотя она пыталась завуалировать свой интерес, но сыграть равнодушие ей явно не удавалось, впрочем, судя по всему, девушка не очень-то и старалась выглядеть бесстрастной, по-видимому, решив пуститься во все тяжкие. И я ее понимал: Фрэнком трудно было не увлечься. (Хорошо, что я отношусь к «жестким» гетеросексуалам.)

Наш вопрос о Мишель Байю совсем не удивил мисс Форестье. Она сказала, что и не скрывала своего родства с умершей актрисой, но я-то ее об этом и не спрашивал! И она даже не предполагала, что покойный профессор Биггс имел в виду ее тетку. Только девушка не понимала, какое это теперь имеет значение. Когда Мишель умерла, ей было семь лет. Она вообще смутно помнит ее, а та в свою очередь не очень-то жаловала своих родных. Полин знала, что ее тетка ждала ребенка. Об этом мисс Форестье узнала, подслушав разговор сестер: Мишель и своей матери Николь. Затем ее мать сообщила, что ребенок актрисы умер сразу после родов. Кто отец умершей девочки, Полин не знала. До смерти актрисы Полин со своей матерью жили очень нелегко, и Катрин-это второе ее имя — рано стала самостоятельной. От Мишель остался небольшой счет в банке. С похоронами им помогла мадам Оливия Виар. На эти деньги они и вели хозяйство, причем очень экономно. На их счастье, мадам Виар оказалась поклонницей и подругой умершей родственницы; и благородная женщина выразила готовность помочь родным актрисы. Затем мадам Оливия устроила ее мать в частную лечебницу, расположенную неподалеку от Порто, курортного местечка на Корсике. А сама Полин стала учиться в частной школе-интернате недалеко от Корте. После успешного окончания школы руководство учебного заведения предложило ей продолжить обучение в Англии, так как Полин была в восторге от английского языка и знала его на очень хорошем уровне. На мой вопрос: почему она стала учиться именно в нашей медицинской школе, девушка сказала, что в Тауэринг-Хилле проживала дальняя родственница ее матери. О Кристель Ферра Полин ничего не знала, и мне показалось, что в ответе на этот вопрос мисс Форестье не врала. За все время своего пребывания в школе-интернате девушка виделась с мадам Виар очень редко. А Жюльетт Домье стала работать в том учебном заведении, по-видимому, совсем недавно, поэтому Полин услышала ее имя от нас впервые. Живя на Корсике, она часто навещала свою мать. Да и потом, уже учась в Англии, девушка несколько раз в год летала на Корсику. Мы не стали спрашивать мисс Форестье о деньгах, которые ей были необходимы для более — менее нормальной жизни в Великобритании. Полин сама сказала, что на оставшиеся от тетки деньги мадам Виар удачно купила ей акции нескольких компаний, и девушка теперь может себе позволить вести вполне нормальный образ жизни, конечно, при условии рачительного подхода ко всем аспектам своей жизни, к тому же она унаследовала скромный коттедж, в котором сейчас и проживает. С Ларсом Слэйтером она познакомилась здесь, в Тауэринг-Хилле (он занимался ее палисадником). Ничего больше мисс Форестье нам сообщить не смогла. Вела она себя вроде бы естественно, и подозревать ее во лжи не было особых оснований. Но я, не забыв ее прошлой игры, сейчас уже не мог безоговорочно верить Полин.

Нам предстояло еще много работы; очень важно было раскопать побольше информации о Ларсе Слэйтере. У меня не было никаких сомнений, что у парня имеется внушительный «шкаф» для хранения своих «скелетов», и вряд ли он жаждет их демонстрировать. Талантливый «ботаник», похоже, был не так прост, как Полин Форестье. Хотя кое-что в этой тихой, серенькой мышке заставляло меня призадуматься. Интересно, какое мнение составил о ней Фрэнк? Пока его глаза, ставшие почти синими благодаря искусственному освещению, с сочувствующей нежностью и симпатией взирали на предмет моих противоречивых и сложных размышлений. И самое главное, интерес Тодескини к девушке был искренним! Я не мог и не хотел этому верить! Неужели все, окружающие меня личности, включая Клео(!), перманентно лицедействуют? Или мы все так противоречиво устроены?… Проявляем сочувствие к харизматичному преступнику, но можем походя смертельно обидеть близкого человека? Мой мозг вновь попытался устремиться к своему любимому занятию — бесплодному философско-созерцательному «мыслеблудию», но внутренний голос (мой или «шизофренический»?) гаркнул моим нейронам: нет(!), и серое «думающее вещество», по-видимому, испугавшись, вернулось к нашим баранам, то бишь — к Фрэнку и Полин.

Я попросил девушку подробнее рассказать о дневнике профессора Биггса. Хотя ничего нового к той, ранее сказанной и размытой, информации, она не добавила. Но меня грела мысль, что благодаря мисс Форестье у нас теперь есть адрес психиатрической клиники (хотя Полин утверждала, что это не клиника, а пансионат для одиноких людей), где проживала ее мать.

Поев свинину в сидре, оказавшуюся действительно очень вкусной, мы выпили кофе и попросили у девушки разрешения посетить мадам Сорель, ее мать. Мисс Форестье обрадовалась и разрешила, не забыв проинструктировать нас о предпочтениях своей матери в еде.

Как водится, я попросил Полин позвонить, если она еще что-нибудь вспомнить, даже незначительную, на ее взгляд, деталь. Она томно промурлыкала: «Да, да, конечно!». При этом ее повлажневшие глаза неотрывно смотрели в лицо Фрэнка. И что я должен был делать? Принимать этот, почти интимный, стон мисс Форестье (серенькой мышки? или влюбленной кошки?) за согласие мне позвонить… или это было согласие на что-то другое, и, очевидно, связанное не со мной?

Тодескини воспринял откровенное томление девичьей души (впрочем, и тела, по-видимому, тоже) как само собой разумеющееся:

— Мы будем ждать! — сладострастно выдохнул этот рыжий клоун и лучезарно улыбнулся (прямо-таки, новое Солнце взошло в старом, темном пабе!).

Когда мы вышли из паба, сумерки уже полностью отвоевали небесное пространство у солнечного света, готовясь передать свою власть наступающей ночи. К позднему вечеру заметно похолодало, поднялся ветер, агрессивный и влажный. Над потемневшим парком медленно и тяжело собирались толстые, будто раскормленные, тучи.

Вдохнув свежий воздух, чуть острый от застывшей в нем влаги, я невольно ускорил шаг, заметив, что уже на полшага отстаю от Фрэнка, и если мне не ускорить свой темп — рискую добежать до моего жилища последним. Но ожидаемый дождь, судя по всему, пока еще не созрел и спустя пару минут, оказавшись в парке под шатром густой листвы, мы стабилизировали ритм своих шагов и перевели дыхание. Вновь глубоко вдохнув и медленно выдохнув, елейным голосом я спросил у этого любимчика «грызунов и кошачьих»:

— Ну и что ты думаешь об этой… девушке?

— Только не надо грязных намеков, Марк. И скажу тебе, как друг… Слащавый тон твоего голоса меня несколько напрягает. Ну ладно, сейчас мы одни. Но если рядом будут посторонние — они могут неправильно оценить мою ориентацию… да и твою тоже, — пропел он фальцетом. — Что же касается мисс Форестье, подозреваю, что наше мнение об этой непростой девушке примерно одинаково. Полин угостила нас хорошим «коктейлем», но «украсила» его фальшивыми ягодами. — Он вопросительно посмотрел на меня, ожидая, очевидно, какого-то комментария.

— Что тебя натолкнуло на этот вывод?

— Она часто отводила взгляд, и что-то в интонации, пожалуй… Ты знаешь, я не психолог и не профайлер, — чуть рассерженно ответил он. — Мне трудно объяснить… в некоторых моментах нашей беседы я ощутил ее искусственность или фальшь, и даже не в ее голосе… Короче, просто почувствовал.

— Скорее я с тобой соглашусь, но не во всем… — Чуть прищурившись, я искоса взглянул на приятеля: — Я как раз подозреваю, что Полин преподнесла нам абсолютно фальшивый «коктейль», а вот «ягоды» на нам были, скорее всего, настоящие.

— Возможно, — задумчиво ответил Тодескини.

Некоторое время мы с Фрэнком шли молча, погруженные в собственные размышления, во всяком случае, я был занят именно этим. Когда мы уже подходили к моему коттеджу, мой приятель спросил, задумчиво почесывая щетину:

— И как теперь мы сможем оценить полученную от Полин информацию?

— Пока не знаю. Надо все обдумать, а желательно еще и проверить.

— И когда мы летим на Корсику? — поинтересовался Фрэнк, радостно и широко улыбаясь.

— Думаю, послезавтра.

— Отлично. Но я забыл сказать тебе еще об одном… Мне показалось, что готовность Полин нам помочь была все же искренней. Хотя ты ее лучше знаешь.

Фрэнк, я знаю ее ненамного больше твоего. У нас с Полин до сегодняшнего вечера был всего лишь один обстоятельный разговор. А насчет твоего вывода… Дай мне пару минут подумать, — попросил я, открывая ключом дверь и входя в прихожую.

Включив настенный светильник, я снял легкую куртку и повесил ее на вешалку. Пока Фрэнк любовался своим отражением в зеркале, висящем в холле на стене, я прошел в гостиную. Клео спала в кресле-качалке, но почувствовав мой приход, приоткрыла один глаз. Следом за мной подошел и Тодескини. Убедившись, что мы пришли вдвоем, кошка частично прикрыла свою красивую мордашку не менее красивым хвостом и вновь погрузилась в сон. Однако я предполагал, что эта плутовка притворяется. И когда к пепельной холке Клео Фрэнк протянул руку с намерением ее погладить, кошка вынырнула из своего пушистого «пледа» и, открыв изумительные глаза, довольно прогнулась.

Оставив нашего гостя на ее попечение, я прошел в кухню. Время было уже позднее, но ложиться спать в десять вечера мне было непривычно, а уж Фрэнку — тем более. Мы не закончили еще наше обсуждение, поэтому план работы, который нужно было сделать перед сном, не требовал дополнительных пунктов.

Вынув из холодильника початую бутылку виски, содовую и пакет молока, я налил любимый напиток Клео (не алкоголь и не содовую, безусловно) в ее мисочку, а нам с Фрэнком смешал по коктейлю, без кальция, но с этанолом.

Когда я вошел в гостиную, наш гость увлеченно работал за своим лэптопом. Поставив бокалы с напитками на кофейным столик, я прошел к окну. Сгущающийся мрак ночи и нависшие тучи обещали беззвездную ночь, казалось, что даже тусклый, будто призрачный, свет садовых фонарей бесследно поглощается этой тьмой. Несколько минут я стоял у окна, вглядываясь в непроглядную темноту, словно она могла ответить на мои вопросы. И этот процесс ничего не принес мне, кроме тоскливого, тягостного ощущения тупика. Вдруг где-то далеко яркой стрелой молния прочеркнула мрачное, беспросветное небо, послышались раскаты грома. Чтобы оградить себя от дальнейшей рефлексии, я отошел вглубь комнаты и включил в гостиной верхнее освещение. На душе стало уютнее, да и в комнате — тоже. Оживившаяся кошка, уступив мне место в кресле-качалке, прошмыгнула на кухню. А я уселся в обычное кресло, находящееся рядом с сидевшим на диване Фрэнком, по-джентльменски оставив нагретое Клео место для нее самой. Тодескини, похоже, абсолютно меня не замечал, скорее всего, он сейчас был вне времени и пространства; спрашивать его о чем-либо в такие минуты было бы просто недопустимо («абонент не доступен»), нужно было дожидаться, пока он сам не соизволит заговорить. Если у него сегодня что-нибудь выгорит, то послезавтра, после визита к миссис Старлингтон с отчетом о нашем расследовании и церемонии похорон Лоры, можно будет лететь на Корсику.

Глотнув напиток, я стал вносить записи в свой блокнот, который оставил здесь еще днем. А затем без всякой системы стал просматривать заметки, сделанные мною ранее. Этот процесс освежил мои воспоминания, но ничего нового я из них не выудил. В размышлениях прошло более получаса. Возвратившаяся Клео запрыгнула в кресло-качалку и, положив мордочку на лапки, стала смотреть на Фрэнка. Действительно, за мимикой Тодескини было занятно наблюдать. Он то напряженно хмурился, сдвигая на переносице брови, то замирал и откидывался на спинку кресла, погружаясь в раздумья, а затем вновь с блестящими от азарта глазами приступал к своей «игре». Свет, просачивающийся сквозь желтый абажур торшера, немного задевал лицо Фрэнка, и его волосы у основания лба немного взмокли то ли от комнатного тепла, то ли от напряжения. Клео также увлеченно наблюдала за молниеносными движением пальцев нашего гостя. Странно, я ведь тоже часто печатаю на клавиатуре компьютера, конечно, намного медленнее Тодескини, но никогда она не удостаивала меня таким пристальным вниманием.

Наконец- то «танец» пальцев замедлился, прекратившись на каком-то «па», известном только самому Фрэнку. Но тот не спешил поделиться со мной результатами своих поисков, а они у него точно были: это читалось на его наглой и самодовольной физиономии. Хакер пригубил, по-видимо, уже отнюдь не прохладный коктейль и, недовольно скривив губы, посмотрел на меня с немым укором. Устало вздохнув, я поднял свой, так уютно расположившийся в кресле, зад, взял бокал Тодескини с напитком и пошел на кухню. Выливая жидкость в раковину, я с сожалением подумал, что Фрэнк обходится мне дороже, чем я предполагал. Сделав ему охлажденную порцию виски с содовой и льдом, я прошел в гостиную и поставил бокал с напитком на стол перед Фрэнком.

— Не расстраивайся, Марк, я скоро смогу окупить твои затраты, — заявил он, смеясь.

— Вернее, уже сегодня. Присаживайся и внимательно слушай, что мне удалось узнать. — Подождав, пока я усядусь, он сказал: — Итак, Патрик Домье — потомственный парфюмер и владелец большой компании по производству и продаже парфюмерной продукции, родился в 1950 году в Грассе. Основал Фонд развития естественных наук и Фонд развития онкологических исследований.

— Онкологических исследований?

— Да. У него мать умерла от рака, а отец — от сердечной недостаточности.

— Понятно. Извини, что перебил.

— Ничего. — Фрэнк сделав пару глотков коктейля, довольно улыбнулся и продолжил:

— Первая жена Патрика Домье сбежала в США с любовником, бросив парфюмера и их трехлетнего сына Сержа. Чуть позже состоялся развод. В 1980 году, спустя пять лет после развода, месье Домье женился на Оливии Виар. У них родились две дочери: Жюльетт и Адель. Патрик открыл школу-интернат для девочек при монастыре Святой Анны на Корсике. Супруги прожили в браке почти пятнадцать лет, но по иронии судьбы, месье Домье умер от рака поджелудочной железы в 1994 году. Все основное наследство было разделено в равных долях между супругой и всеми их детьми. — Фрэнк сделал паузу и пригубил виски. Передохнув, Тодескини продолжил:

— Это все, конечно, в общих чертах. Не думаю, что на данный момент нам нужны подробности семейной жизни и бизнеса покойного Патрика.

— Ну а какая связь с Генри Старлингтоном?

— Этого я пока не знаю. Слушай дальше. Вопросы потом. Да, мадам Виар, выйдя замуж, не стала брать фамилию мужа. В общем, вся семья Домье-Виар заняты бизнесом, образованием и фондами.

— И все?

— Пока все. А что ты думал? Что я уже вычислил всех убийц?

— Не всех. Но хотя бы часть, — устало пошутил я. — Ладно, надо подумать, что это нам дает.

— Добавь к этому, что Полин — племянница Мишель, расследованием смерти которой хотела заняться Лора, но журналистка тоже была убита. Тебе ведь удар по затылку в замке покойной женщины не приснился?

— Да уж. В этом убийстве меня старательно убедили. Как, впрочем, и в убийстве Мишель.

— А тебе не кажется странным, что наш анонимный помощник давно ничего нам не присылает? — Фрэнк откинулся на спинку кресла и погладил Клео, а та, недолго думая, запрыгнула к нему на колени. Пару минут он сюсюкался с кошкой. Затем, посмотрев наконец-то на меня, задумчиво проговорил: — У меня такое чувство, что аноним в курсе многих наших передвижений.

— Не выдумывай, Фрэнк. Я неоднократно проверял на всякие электронные штучки и одежду, и дом, и технику, — раздраженно ответил я. — Да и «хвоста «никакого не было. Это точно.

— Хорошо, оставим пока эту тему. А ты пришел к какому-то выводу относительно Полин и Ларса Слэйтера? Все- таки с «ботаником» ты общался неоднократно.

Чуть подумав, я сказал:

— Знаешь, Фрэнк, не уверен, конечно, что я сделал правильные выводы касательно этих двоих. В моих оценках больше интуиции, чем какого-то логического обоснования. Если, к примеру, мисс Полин Форестье играет роль недалекой и серой мышки, скромной, невинной и бедной, то Ларс никого не играет. Ему это не нужно. Мне кажется, что Слэйтер и Полин были знакомы еще давно, хотя не могу привести никаких фактов для подтверждения этого ощущения. Абсолютно никаких.

— Ты предполагаешь промышленный шпионаж?

— Вероятно. Можно предположить, конечно, чем черт не шутит. Но я подозреваю другое. Подумай, не только тебе ребусы загадывать. А я пока налью себе сок. Ты будешь?

Некоторое время хакер молчал, затем соизволил буркнуть:

— Да.

Вернувшись с двумя стаканами апельсинового сока, я собрался развить свою версию дальше, но Фрэнк поднес указательный палец к губам, призывая меня замолчать. Я тихонько поставил напитки на стол и опустился в кресло, удивленно глядя на своего приятеля. Очевидно, вид у меня был изумленный и ошарашенный. Секунд десять мы молчали, а затем Фрэнк захохотал во все горло, да так, что испугал не только меня, но и бедную Клео; как ошпаренная, та выбежала из гостиной и молнией метнулась на кухню. Закончив смеяться, Фрэнк произнес:

— Извини, Марк. Но у тебя было такое лицо… я не смог удержаться.

— Врешь ты все, — зло парировал я. — Просто сволочь ты мстительная. Не можешь пережить свое поражение в логических умозаключениях! — отрезал я, взяв стакан с соком, и залпом выпил полстакана, пытаясь унять раздражение. — Ну давай, излагай.

— Мне кажется, что ты скорее предположил бы шпионаж не промышленного масштаба, а вполне обычного формата, скажем, разведку на мелком, бытовом уровне. — Фрэнк поднялся со стула и стал производить легкие разминочные движения своими длинными конечностями.

— Ты думаешь, что это Полин или Ларс докладывают мадам Оливии о том, что происходит в городе? — заинтересованно спросил он.

— Да. Весьма вероятно. Если развивать мысль о взаимосвязи Генри Старлингтона с семьей Домье-Виар, то можно предположить, что члены этого клана могут являться миноритарными акционерами компании «Старлингтон энд Парк»… Вполне возможно, что они хотят быть в курсе событий, происходящих в городе. — Задумавшись, я пытался ухватить промелькнувшую мысль. И мне это удалось. — К тому же имеется еще связь Анны Теллер и Ларса… правда, на уровне сплетен.

— А Анна Теллер — правая рука Элизабет?

— Совершенно верно. Поэтому возможен и промышленный шпионаж.

— А если сюда еще добавить смерть профессора Биггса, пустой сейф. И опять Полин(!), которая была его приходящей помощницей по хозяйству. Кроме того. у девушки медицинское образование.

— Но профессор же умер своей смертью?

— Фрэнк, существует немало способов убить человека так, чтобы его смерть не выглядела криминальной.

— Ну да, я слышал. Отравление какими-то ядами?

— Почему нет? Я, конечно, не утверждаю, что Алана Биггса отравили, но совсем исключить такой вариант — было бы неверно. Но дело не стали возбуждать за недостаточностью улик. Кстати, а как там наш «ботаник»?

Фрэнк вздохнул и отрицательно покачал головой:

— К сожалению, ничего. Может, все-таки поговорить с ним?

— О чем? О цветах, разве что…Или ты считаешь, он вдруг нам расскажет еще что-то? Хотя когда я с ним беседовал… тогда… после смерти Лоры, мне показалось, что он был искренне огорчен ее смертью, и его предложение о помощи тоже звучало очень проникновенно…

— Брось, Марк. Может, он просто хороший актер. — Поднимаясь, мужчина потянулся и, зевнув, вдруг неожиданно встрепенулся: — А ведь у нас есть еще одна ниточка, которую мы совершенно выпустили из виду.

— Какая?

— Ты помнишь список пассажиров того круизного лайнера?

— Точно! — заорал я, бодро вскочив на ноги, тем самым вновь испугал возвратившуюся в гостиную Клео. — Вот что меня мучило! Я ведь чувствовал, что проглядел важный момент. Конечно, я думал об этом совсем недавно… но потом… забыл. По-видимому, та ночь в особняке Лоры не прошла бесследно для моего мозга.

— Сколько там «нужных» нам Сержей? — Тодескини тоже встал и возбужденно стал мерить шагами мою, не такую уж большую, гостиную.

— Фрэнк, не мельтеши перед глазами, присядь, — попросил я. — Ты считаешь, что «наш» Серж проник на круизный лайнер под своей фамилией?

Тодескини присел, но радостное волнение осталось на его лице. Жаль было разочаровывать своего помощника, но… пусть привыкает.

— А вдруг? — насмешливо ответил он. — Попытаться можно.

Спустя минут пятнадцать Фрэнк закончил выяснение этого вопроса.

— Сколько в том списке «подходящих» Сержей? — спросил я.

— Пятьдесят два. Впрочем, самое интересное, что среди них есть месье Серж Морель.

Я ожидал подобного, поэтому не очень удивился, тем самым поразив хакера.

— Не вижу радости на твоем лице, — разочарованно протянул Тодескини.

— Все сходится, но это меня и беспокоит, — мрачно заметил я. — Слишком просто. И мы пока ничего не можем доказать.

— Главное здесь слово — «пока»! — воскликнул Фрэнк, зевая.

— Теперь бы нам узнать: не является ли этот месье Морель сыном мадам Оливии Виар.

— Это не составит проблем, — оживленно подытожил он. — Хотя я уже сейчас уверен, что является. Тогда нам, можно сказать, известны и его соучастники. Это Оливия Виар и ее дочери. Очевидно, Полин и, возможно, Ларс. Разве не так?

— Так просто… Сомнительно.

— А не надо усложнять, Марк! — вспылил хакер.

— Так, Фрэнк. Ты не злись. Допей лучше сок и пойдем спать. А пока ты будешь наслаждаться солнечным напитком, я… Как ты там говорил? Разовью эту версию.

— Нет уж. После такого удара по самолюбию сок я пить не буду. Пойду себе плесну немного «яда». А ты?

— Не надо: у меня с самолюбием все в порядке.

Спустя несколько минут Фрэнк возвратился с бокалом виски с содовой и, усевшись, выжидательно посмотрел на меня.

— У нас нечего предъявить… ни Сержу, ни его подручным… ни отпечатков пальцев, ни ДНК… никаких улик. То, что Серж, вероятно, был любовником Лоры… Ну и что? Мы можем доказать, что он ее травил галлюциногенами? Нет. Что следил за ней? Нет. Что убил ее? Нет! И причем здесь Мишель?

— Но у нас есть волос из особняка Лоры и жевательная резинка, оброненная кем-то у твоей несостоявшейся могилы… Кстати, ты мне не говорил, что с этими результатами. Скотт передал тебе их?

— Да. Но их не с чем сравнить.

— Опять-таки пока.

— Возможно.

— А что же нам делать? — растерянно протянул Фрэнк и потянулся за бокалом. — Как мы вообще что-нибудь сможем доказать?

— Во-первых, надо искать улики, связанные с убийством Мишель Байю.

— А ты уверен, что они существуют? — прервал меня приятель.

— Если бы их не было, то Лору, скорее всего, не стали бы убивать.

— А почему же тебя не убили?

— Ты знаешь, Фрэнк, для меня, пожалуй, это один из самых важных вопросов. У меня такое чувство, что если бы я знал ответ, то… — я замолчал, потому что не знал, что действительно из этого следует, вернее знал, но в очень обтекаемом формате, объяснить который сейчас мне не представлялось возможным. Тодескини смотрел на меня, как на Санта Клауса, который пришел без подарков. Сам Фрэнк даже забыл о своем допинге, вероятно, уровень его интереса достиг апогея.

— Только не томи, — утомленно вздохнул он. — Я уже устал додумывать. — И он расслабленно «растекся» по креслу, хотя бокал с алкоголем его рука держала достаточно твердо.

— Не знаю, честное слово. Как только соображу — обязательно расскажу.

— Ладно, — мрачно согласился Тодескини. Может, поговорим о Полин?

— Давай завтра. Очень спать хочется. — Я глянул на стенные часы. — Скоро полночь, Фрэнк. Завтра предстоит сложный день, и выспаться просто необходимо. А Полин… я еще хочу кое в чем разобраться.

Глава 4

…Уже засыпая, я вдруг ощутил подсознательную тревогу. Несмотря на то что дрема почти овладела моим сознанием, я сделал волевое усилие и разлепил веки. Уставившись в темноту, которая не была абсолютной, я пытался осознать, что заставило меня внутренне насторожиться. Вероятно, какой-то момент, случившийся в течение дня, нечто такое, на что следовало бы обратить внимание. Какой-то момент, действие, слово?… Понимая, что усталость сильнее меня, и мой мозг уже ничего толкового не сможет воссоздать, я повернулся на другой бок, и подумав, что утро вечера мудренее, «выпал» из сознания. Сквозь сон я слышал барабанный стук дождя, но меня уже совсем не раздражали эти монотонные звуки.

Утро встретило меня приветливо; за ночь выплакав всю свою скопившуюся грусть, новый день начинался с надеждой на радость. Ну уж если природа так начинает следующие сутки своего бытия — мне и подавно положено.

Почувствовав голод, я очень обрадовался: разве это не счастье… возможность его утолить отличной трапезой, надеть теплый халат, принять колючий, контрастный душ, поболтать с чудесным созданием, по имени Клео, и с другим, не менее интересным созданием, по имени Фрэнк, послушать великолепную музыку?… И чувствовать себя здоровым, когда ничего не болит, сознание не отягощено неразрешимыми проблемами, а душа — тяжкими грехами… У меня было почти все, чтобы радоваться жизни. Самое главное, что душа не страдала, а проблемы были разрешимы. Во всяком случае, я так хотел в это верить… И верил!

Я вылез из постели, потянулся, ощутив, что все нужное — на своих местах, и никаких тревожных сигналов в моем организме не наблюдается. Не отягощая себя халатом, я прошел в свою ванную комнату, где вообще почувствовал себя налегке. Душ не обманул моих ожиданий, и я вышел из кабинки почти такой же радостный и приветливый, как сегодняшнее утро. Для того, чтобы снять с повестки дня «почти», я, все же надев домашнюю одежду — старый спортивный костюм, спустился вниз. То, что я проснулся самым первым из всех проживающих этой ночью в моем доме, сомневаться не приходилось, но мне хотелось в этом убедиться. Спустя пару минут — убедился. Действительно, какой нормальный человек встает в семь утра (Фрэнк в это время обычно только ложится), если ему не надо идти (бежать, скакать, ехать, лететь) на работу? Ну, разве только, трудоголики от науки и творческие натуры, которых капризная Муза может разбудить в любое время? Тем более что Муза, как правило, женщина. Ну а что можно ожидать от женщины?… всего. И подъем в семь утра — это не самое плохое женское желание.

Завтрак я себе сделал вполне обычный: сок, кофе, английская булочка, масло, мармелад. Ел я медленно, дабы продлить радость от этого действа. Но к этому процессу я присовокупил просмотр новостей по телевизору. И когда я рассеянно слушал одну программу, в большей степени сосредоточившись на своих мыслях, ко мне снизошла «криминальная» или «детективная» Муза, короче, та, которая благоволит незадачливым частным детективам, вроде меня. В передаче говорилось об изнасилованной девочке-подростке, которая вследствие этого несчастья была серьезно травмирована не только физически, но и психически. Став взрослой, эта девушка стала подвергать своих партнеров различного рода унижениям. Что-то щелкнуло у меня в голове: о чем-то таком я слышал или читал… причем совсем недавно. И почему мне этот факт показался важным? Какое он имеет отношение к нашему делу? В тот момент я не имел об этом ни малейшего понятия. Просто я «промаркировал» в своем сознании этот факт. Вернее, не сам факт, а то, что мне он показался важным.

Закончив завтракать в разгаре своих размышлений и не вставая из-за стола, я взял лежащий здесь с вечера блокнот и записал в нем фразу: «Изнасилование — травма — жестокость? Кто и где упоминался?» Затем, чуть успокоившись, я отнес посуду на кухню и вымыл ее.

Часов в девять я получил сообщение от миссис Старлингтон. Она просила переслать ей отчет по электронной почте, так как после церемонии похорон она не сможет с нами встретиться — срочно уезжает по делам компании. Что ж, быстрее попадем на Корсику.

Пока я пересылал отчет, хотя назвать десять очень простых предложений этим громким словом было, безусловно, слишком смелым поступком, но я считал, что важен результат, а не его описание. Результата пока не было, так что же мне тогда было описывать?

Фрэнк появился как-то незаметно для меня. Когда я оторвал голову от монитора ноутбука, он уже стоял рядом со мной и без всякого стеснения, вытянув свою длинную шею, смотрел на компьютерный экран.

Заметив мое наигранное возмущение, он улыбнулся и сказал:

— Я был уверен, что это не любовное послание даме, поэтому позволил себе такую вольность. Ты же не сердишься, Марк? — Он не стал дожидаться моего ответа; его лицо засияло лучистой радостью, широкая улыбка-добротой, распахнутые наивные глаза — любовью ко всему сущему… Что я мог ответить этому святому?…

— Тебе тоже, доброе утро, — вздохнул я.

Мы перебросились приветствиями, и Фрэнк пошел готовить себе завтрак, который отличался от моего только своим количеством, безусловно, в его увеличенном варианте. А я накрыл «стол» для Клео.

До церемонии похорон оставалось достаточно времени, чтобы обсудить то, что мы с Фрэнком вчера не успели. Сделав себе и Тодескини кофе, я отправился на террасу, где он и Клео уже дышали свежим воздухом, получая удовольствие от совместного времяпрепровождения. Увидев меня, мой приятель что-то прошептал кошке на ухо, и та, спрыгнув с его колен, величественно продефилировала мимо меня на кухню. Мне было интересно, что сказал ей Фрэнк, но спрашивать я не стал, чтобы он не лопнул от самодовольства.

Тодескини поблагодарил меня за кофе, но пригубив, заметил, что любит покрепче! Это было уже слишком!

— Знаешь, Фрэнк, у тебя есть весьма завидное качество, — прокомментировал я его замечание о кофе, усаживаясь в кресло.

— Завидное для кого? — передернул он плечами. — Для тебя или — вообще?

— Очевидно, для меня.

— Ну и какое же?

— Ты в такой вежливой форме умудряешься выносить мозги людям, что не оставляешь им никаких возможностей уличить тебя в этом!

Нисколько не оскорбившись, Фрэнк заразительно рассмеялся, не оставив мне какого-либо выбора; и я тоже расхохотался вслед за ним. Из-за террасной двери показалась мордочка Клео. Интересно, как эту картинку интерпретировало для себя удивленное животное? Но, тем не менее кошка подошла к Фрэнку и запрыгнула к нему на колени, не взирая на его хохот.

Отсмеявшись, мой приятель почти серьезным тоном заметил:

— Давно я так не смеялся. Ну ладно, что там у нас на повестке дня? Summa summarum, так сказать.

— Мы теперь на латыни будем обсуждать наши проблемы? — притворно удивился я.

— К сожалению, нет. В этом вопросе я завидую тебе, — фальшиво огорчившись, он чуть помолчал и, взглянув на меня исподлобья, спросил:

— Ну и что ты в конце концов надумал о нашей мисс Форестье?

Я не спеша допил кофе и сказал:

— Раньше у меня было о ней мнение, которое, как мне казалось, никто и ничто не сможет его изменить. Но сейчас…

— А ты вначале расскажи о том, которое оно у тебя было; чтобы мы могли проследить, скажем, метаморфозы его изменений.

— Хорошо, но, чтобы впоследствии исключить твой гомерический смех, делаю акцент на том обстоятельстве, что с Полин Форестье я практически не общался. За все время мы с ней пару раз смогли обменяться ничего незначащими репликами и не более того. Она мне импонировала, но так, как может нравиться серенькая студентка: заурядная и неинтересная, хотя при этом она хорошо учится и ведет себя прилично, как монашка в вертепе. Хотя назвать ее ханжой я тоже не мог — не было у меня на это никаких фактов. Из таких девушек может получиться отличный образец типичной старой девы: добродетельной, трудолюбивой и напрочь лишенной тщеславия.

— Некоторые мужчины не отказались бы от жены, обладающей такими качествами.

— Если они — импотенты, возможно.

— Необязательно. Ну ладно. Давай о Полин, а то мы сейчас с головой уйдем в различного рода дискуссии, к примеру: «Добродетель и импотенция», «Тщеславие в жизни монашек», «Трудолюбие в вертепе», «Значение заурядности в становлении женщины, как типичного образца старой девы»…

— Фрэнк, оставь словоблудие, — раздраженно перебил я его.

Тодескини поднял руки:

— Извини, Марк. Больше не буду… как ты там сказал… чего «блудие»?

— Чего хочешь!..

— Ну ладно, ладно. Не сердись. Так что ты еще можешь добавить к ее «старому» портрету?

— Больше, пожалуй, ничего, — пожав плечами, ответил я.

— А увлечения у нее были?

Я задумался, вспоминая.

— Этого я точно не знаю. — Мне пришлось признаться в своем неведении. — Но, думаю, нет.

— Ты так думаешь, потому что не можешь представить Полин в постели с кем-либо?

— Нет, не потому. Просто ничего не слышал о чем-то подобном. Не было у Полин романов ни с мужчинами, ни с женщинами, — сказал я, но, поразмыслив, добавил: — Хотя утверждать все же не могу.

— Ну а сейчас?

— При нашей встрече в пабе втроем Полин не смогла хорошо сыграть роль «синего чулка», хотя была почти искренней с нами. Однако что-то меня в ней насторожило, ее откровенность мне показалась какой-то нарочитой. — Я задумался, вспомнив кое-что: — А может, на меня оказало влияние как-то брошенная вскользь фраза Лоры Кэмпион о Полин, что «она-не очень хорошая актриса, несколько переигрывает, выбрав для себя маску кротости и праведности». А если к этому присовокупить откровенное заигрывание с тобой… Подозреваю, мисс Форестье — это один из вариантов «тихого омута», в котором кое-что водится, — усмехнувшись, я замолчал, обдумывая это «кое-что», — не могу сказать, что черти, но, уверен, какие-то их «близкие приятели» — точно.

Фрэнк хмыкнул:

— Если это так, то мне не очень понятно, почему эта мышка так резко сменила имидж девушки, равнодушной к своей внешности, на другой, более кокетливый образ? Ты же сам был удивлен, когда она пришла на первую вашу встречу.

— Не знаю. Я не тонкий знаток женской психологии.

— Жаль, а надо бы. Ну ничего. Я тебя научу разбираться в женщинах, — уверенным тоном пообещал Фрэнк.

— Чему ты меня можешь научить? — возмутился я. — По-моему, все твое общение с женщинами сводится либо к вуайеризму в Интернере, либо к редким вызовам девушек, не отягощенных добродетелью.

— Да? А вот этот, наглядный пример, — Тодескини погладил задремавшую кошку по загривку, — для тебя не является аргументом? — усмехнулся он.

— Тоже, мне, нашел женщину, — презрительно хмыкнул я.

— Пусть небольшой, но показатель. Что-то я не припомню, будучи у тебя в гостях, чтобы Клео забиралась на твои колени, — лукаво улыбнувшись, заметил хакер.

В общем-то, Фрэнк был прав, но я не стал развивать эту тему, сказав:

— Давай ближе к делу.

— Хорошо. Так вот о Полин. Может, девушка в тебя влюбилась? И, делая вид, что строит мне глазки, она пыталась таким образом вызвать у тебя интерес к себе? Так, кстати, бывает.

— Знаю, но это не тот случай. Мне кажется дело в другом.

— В чем же?

— Пока не знаю.

— А что заставило тебя так думать? Она вообще могла нам ни о чем не рассказывать.

— В том-то и дело. Да ты и сам почувствовал ее фальшь.

— Почувствовал, но я не могу понять, к чему его можно отнести в рассказе Полин.

— Слушай, Фрэнк, а давай подойдем к этому делу с другой стороны.

— Давай, — не очень восторженно промямлил Тодескини.

— Я сейчас сделаю предположение, а ты попробуй в моей версии отыскать слабые места.

— За мной не заржавеет!

— Смотри. Мадам Виар позаботилась о семье Полин после смерти Мишель. Так?

— Ну да.

— А с чего бы это? Ведь мы не нашли никаких родственных связей между ними.

— Если мы не нашли — это совершенно не значит, что их не, — парировал он.

— Верно. Поэтому нам придется смотаться к ее матери в клинику.

— Я это и не оспариваю.

— Ну давай все же предположим, что они не являлись родственниками.

— Даже если и так. Но, мадам Виар могла просто искать обездоленных детей для своего приюта.

— Могла, но самолично? С ее деньгами для этой цели могли нанять рекрутов каких-нибудь, студентов. Да масса способов. — Глотнул я остывший кофе. — Здесь другая картина, учитывая, что мадам Виар приехала на похороны, помогла в их организации, проявив особое участие в жизни семьи Полин. С чего бы такая благотворительность?

— Может, мадам Оливия общалась с Мишель и знала о ее родных?

— Возможно. Это, конечно, самое первое, что пришло мне в голову. И я предположил, что, вероятно, она и является нашим неизвестным подсказчиком.

— И каким-то образом ей стало известно, что Мишель умерла не от анафилактического шока? Точнее от него, но с чьей-то помощью?

— Да. И потом, вспомни, — существует еще мужчина, за которого актриса, по-видимому, собиралась замуж и даже родила ребенка.

— Ну, это не точно.

— Я же говорю как о возможной версии, — чуть повысив голос, сказал я. — Любовник-то у нее был. Конечно, нельзя утверждать, что именно от него Мишель родила ребенка, но этот вариант более вероятный, нежели другие. Я, конечно же, сейчас скажу прописные истины, но при расследовании любого преступления первый вопрос, который задает себе детектив…

— Знаю, кому выгодно, — нервно прервал меня приятель. — Этот вопрос известен даже моему Бифу.

— А все мотивы: деньги, страх, ревность, месть, любовь, зависть и прочее, — спокойно продолжал я свою речь, игнорируя выпад Фрэнка, — твоему Бифу знакомы? Может, пусть он возглавит расследование?

На некоторое время в воздухе повисла пауза. Ее нарушила Клео. Она подняла мордочку, посмотрела с немым обожанием на Фрэнка, а на меня — с укором, и сердито мяукнула.

— Хорошо, — ответил мне Тодескини, погладив кошку и допив кофе. — Давай, излагай дальше. Ты же мне сам сказал, чтобы я выискивал слабые звенья, — чуть возмутившись, заметил он.

— Не обижайся. Это я преподаю тебе таким образом теорию расследования.

— А… так это у нас урок. Можно, я потом законспектирую? — издевательским тоном полюбопытствовал Тодескини.

— Можно. Так вот… А на чем я остановился?

— На мотивах.

— Вот видишь. Нельзя отвлекать преподавателя. Вспомни и подумай: откуда аноним узнал, что я занимаюсь расследованием смерти Мишель?

— Дай мне минутку, — попросил Фрэнк. Только не подсказывай! И мне нужно отлить. — Фрэнк посмотрел на Клео и сказал, уже обращаясь к ней: — Ты знаешь, дорогая, мне нужно уйти и кое-что сделать. Не буду тебя смущать подробностями этого процесса. Но поверь мне на слово: это очень важно, причем для нас обоих». — Поднимаясь, он аккуратненько положил кошку на диванчик, а сам отправился в дом. Но Клео, спрыгнув с дивана, последовала за ним! Через некоторое время лохматая голова Фрэнка, позолоченная утренними солнечными лучами, просунулась в дверной проем и спросила:

— Ты будешь еще кофе?

— Лучше — сок. Возьми в холодильнике.

Спустя пять минут вернулся Фрэнк с чашкой кофе и стаканом сока. За ним с важным видом следовала Клео. Он уселся в кресло, а кошка запрыгнула к нему на колени. Идиллия этой пары вызывала у меня умиление.

— Ну и что ты надумал, когда занимался делом, таким важным для тебя и для этого неблагодарного животного? — иронично спросил я, слабо надеясь, что он все же не догадается. Хотя провести связь мог бы даже слабоумный, а к этой категории мой друг, к счастью, не относился. Но иногда мне этого хотелось!

— Ты полагаешь, что это Полин сообщила мадам Оливии о твоем расследовании. А в свое время сама журналистка раструбила всем о Мишель, Кристель, их сходстве и так далее; и об этом не знает в вашем городке только глухой или слепой. — Он замолчал, задумчиво хмурясь. — Нет, слепой тоже бы знал. И о твоем отъезде в Париж мисс Форестье тоже сообщила своей благодетельнице. Думаю, местное «сарафанное радио» работает с применением новейших разработок в информационных технологиях. Так что Полин и Ларс-похоже, все же шпионы мадам Виар, но мелкие, так, «бытовые». уровне. Хотя, кто его знает?

— Значит, по-твоему, смерть Лоры огорчила как мадам Оливию, так и Полин с Ларсом?

— Не знаю.

— Но ведь журналистка была уверена, что после ее посещения школы и встречи с Жюлетт Домье, за ней установили наблюдение.

— Но ты же не обнаружил слежку.

Я уныло кивнул:

— Наверно, когда они меня засекли, то и прекратили наблюдение за Лорой.

А до этой слежки Серж Домье, то есть Морель, стал в круизе ее любовником. Не думаешь же ты, что это было случайностью? — полуутвердительно спросил я.

— Нет, конечно. И полагаю: одно другому не мешает. — Замолчав, Тодескини отхлебнув напиток.

— Что ты под этим подразумеваешь?

Ну а теперь ты подумай. А я пойду переодеваться к церемонии. Время, кстати, почти полдень. Так что поговорим по дороге. Мой желудок уже тихо постанывает: то ничтожное количество «лекарств», которые ты мне выделил, почти закончилось. — Подхватив Клео, Фрэнк прошел на кухню.

От возмущения я даже сразу не смог найти соответствующую моему негодованию фразу. Когда я, чуть успокоившись, нашел нужные слова и зашел на кухню — Фрэнка там уже не было. У пустых мисок сидела Клео и, не мигая, смотрела на меня со всей своей любовью, на которую была способна.

Есть ли более вероломное существо, кроме кошки-женщины? Очевидно, только женщина-кошка.

Спустя полчаса мы выехали из дома, чтобы неспешно доехать до крематория и по дороге купить цветы. Прощальную открытку я писать не стал: мне всегда казалось, что все написанные слова признания в любви или дружбе, кажутся ужасно банальными. Можно ли вообще свои интимные чувства отразить в письме во всей их гамме? Если уж «мысль изреченная есть ложь», что тогда говорить о попытке ее записи? Как сказал кто-то из великих, что «… сказать да можно пятьсот раз, но написать — только один».

Где-то на половине пути погода внезапно испортилась, хотя всего лишь десять минут назад ничего не предвещало такой резкой метаморфозы. Особенно это почувствовалось когда мы вышли из машины, чтобы купить цветы. Безусловно, я не стал связывать этот факт с предстоящим печальным мероприятием, но настроение от такой нерадостной перемены у меня еще более ухудшилось. Поднялся ветер, и некогда голубое небо окрасилось в свинцово-синий цвет. В атмосфере резко запахло ароматами предстоящих шторма и грозы. Влажный воздух неприятно бодрил колючими иглами холода, а выглядывающее изредка неприветливое солнце, похоже, злорадствовало в предвкушении неслабого светопреставления. А может, мне просто так казалось? Как часто мы проецируем свое настроение — как плохое, так и хорошее — на окружающую обстановку, людей и даже погоду. Но все же я был рад, что пока нет дождя. И в какой-то миг вдруг уловил себя на мысли, что думаю только о своих ощущениях, ни разу даже не вспомнив о Лоре. Но, по моему убеждению, она уже была на пороге перехода в другой мир (если уже не перешла) и состояние погоды в Тауринг-Хилле ее вряд ли мог волновать.

Городской ритуальный зал находился на пересечении двух крупных автомобильных дорог, одна из которых вела в деловой центр Тауэринг-Хилла. Еще издалека можно было заметить, что у ажурных ворот центрального входа собралось немало желающих попрощаться с известной журналисткой (в своем завещании мисс Кэмпион сделала приписку, что предпочтение отдает процедуре кремации, при этом сделав акцент на очень скромном отпевании). Ее прижизненный статус и определенная доля известности частично помешали осуществлению последней воли покойной.

Оставив «мазератти» на автомобильной стоянке крематория среди немалого количества других машин, мы направились к центральному входу здания.

Несколько репортеров уже стояли у ворот здания, но явных попыток проникнуть вовнутрь они, похоже, пока не проявляли.

Всю дорогу мы с Фрэнком молчали; не знаю, о чем думал он, но я, как всегда, в преддверии такого рода церемоний, погрузился в философские размышления и сразу даже не заметил, как мой приятель почти весело хмыкнув. Взглянув на него изумленно и собираясь его пристыдить, я уже было открыл рот для этой цели, но хакер меня опередил:

— А кто построил это здание, предназначенное для ритуального прощания, на пересечении двух главных улиц города? Меня весьма заинтересовал этот человек, который, несомненно, обладал своеобразным чувством юмора.

— Почему ты так решил? — удивился я.

— А ты сам не видишь? — Он на миг задумался, а затем продолжил: — Хотя это тоже объяснимо. Когда ты стал жить в Тауэринг-Хилле, то тебе были просто любопытно все, связанной со смертью, а с возрастом твой глаз «замылился», и ты не заметил очевидного. Ведь постоянно наблюдая у этого здания подготовку к траурной церемонии, вряд ли удается забыть о конечной цели человеческого существования.

— Ну и что? Возможно, такое реальное, пусть и косвенное, соприкосновение с чужим финалом не умаляет общей оптимистичной атмосферы города, к тому же часть наших жителей, в силу своей деятельности непосредственно участвуют в различного рода попытках удлинить земной путь горожан, и часто — вполне успешно.

— Да уж… я и забыл, что у вас тут почти половина жителей — медики и научные сотрудники, а у них отношение к смерти весьма специфическое.

— Но ты знаешь, юмористов среди них мало.

— Возможно, тот, кто построил это здание, был их не самым благодарным пациентом.

— Не знаю… Все зависит от угла зрения. Может, как раз наоборот. Он просто относился к смерти с пиететом и таким образом хотел об этом сказать.

— То есть: «помни о смерти»?

— Примерно.

— Ну ладно. Забудем о философии. Тем более что мы уже подошли. Кстати, мне нравится совсем не траурный экстерьер этого сооружения.

Действительно, внешний вид здания, выполненный в современном строгом стиле, не вызывал тяжелых ассоциаций, хотя внутреннее оформление могло было бы претендовать на мрачность атмосферы из-за большого количества элементов декора, окрашенных в темные насыщенные цвета. Но овальная форма двух залов и холла, розовато-бежевый тон стен, очевидно, по задумке дизайнера, должны были внести светлый аккорд в тяжелую атмосферу мероприятий, проходящих в его детище.

Осмотревшись, я заметил, что в небольшом дворе, окружающем здание, немноголюдно. Среди толпы я увидел как знакомых, так и незнакомых мне людей. Последние, как предполагалось, являлись коллегами мисс Кэмпион, были здесь и другие представители СМИ — дамы и мужчины академического вида, некоторых из которых можно было лицезреть по телевизору.

Зайдя вовнутрь здания, я увидел распорядителя траурного действа. Тридцатилетний Майкл Бойс — приветливый и обычно жизнерадостный молодой человек, воплощение жизнерадостности и оптимизма, стоял в центре светлого холла и с подобающей случаю печалью на лице направлял вошедших гостей в зал для прощания. На нем был темно-серый костюм, из нагрудного кармана которого выглядывал уголок белоснежного носового платка. Мой костюм, по сравнению с его элегантным и стильным туалетом, наверное, казался нарядом учителя приходской школы.

Проходите, пожалуйста, в Лиловый зал, — поставленным голосом пояснял Бойс. Молодой человек был родом с юго-востока Англии, и в его речи иногда проскальзывали элементы «еstuary English». — Он кивнул точеным профилем в левую сторону, и его безупречно уложенные, будто приклеенные, светлые волосы даже не шелохнулись. Майкл задержал свой взгляд на красивой и стройной девушке, вошедшей в помещение, но через секунду он вновь смотрел на центр вошедшей толпы, продолжая пояснения: — Проходите, пожалуйста, за мной. — Нестройным рядом мы прошли через ореховые двери, миновав небольшой холл с искусственным гротом. Последний раз я здесь был около года назад, но с тех пор ничего в холле не изменилось: стены лилового цвета, пастельного тона ковровое покрытие, подходящие друг к другу диваны и кресла лилово — кремовой палитры, элегантные приставные столики, матовые бежевые светильники, благодаря которым все окутывалось теплым рассеянным светом.

Печально и понимающе улыбнувшись, мистер Бойс сделал шаг по направлению к обитой темно-лиловой кожей двустворчатой двери. Распахнув ее и обернувшись к нам, привычным ровным голосом он добавил: — Прошу.

Большой зал был слегка вытянут в лиловое «яйцо», в конце которого на темном мраморном постаменте, возвышался вишнево-коричневый гроб, на небольшом расстоянии от него, чуть ссутулившись, стояли родители Лоры; немного поодаль от супругов Кэмпион застыли в скорбных позах несколько пожилых мужчин и женщин, вероятно, родственники Лоры, которых я не знал, но догадывался об их родственных связях, основываясь на прежних упоминаниях о них в рассказах журналистки. Несмотря на то что Джеймс Кэмпион поддерживал свою супругу под руку, выглядел он хуже женщины, — более осунувшимся и смертельно уставшим. Резко постаревший мужчина не спускал с несчастной матери их дочери горестных, полных боли, глаз. Дебора Кэмпион смотрела в пространство прямо перед собой и, похоже, не замечала ничего вокруг. Элизабет Старлингтон и Фред Хантер, стоявшие неподалеку, смотрелись вместе достаточно гармонично и казались супружеской парой, прожившей в браке несколько десятилетий. Эдвард и Линда, неслышно переговаривающиеся друг с другом, тоже составляли достаточно милый тандем. С правой стороны от постамента полукругом расположились Дэвид и Эмма Старлингтон, Джеймс Локхарт, Алекс и Анна Теллер. Чуть поодаль стояли супруги Таунсенд, их дочь Мирел, Кристиан и Кейт Стюарты. Ларс Слэйтер стоял в стороне от этой группы скорбящих, во всяком случае, выражение их лиц было именно таким. Отдельными группами стояли и другие желающие проститься с Лорой Кэмпион, но я не стал особо заострять внимание на этих бывших знакомых людях умершей женщины. Замыкали толпу вновь прибывших Энн Старлингтон и Полин Форестье. Энн была в строгом темно-синем брючном костюме, но выглядела весьма привлекательно, и я не заметил в ее лице особой печали. А вот Полин была более опечаленной, хотя, возможно, это ее серо-коричневое мешковатое платье создавало такой мрачный эффект. Что же касается остальных — на их лицах застыли оттенки, родственные горю, скорби, сожалению… Только искренность выражения этих чувств у некоторых присутствующих могла быть всего лишь маской.

Подойдя ближе и тихо выразив свое соболезнование супругам Кэмпион, мы положили букеты бордовых роз на усыпанный другими цветами постамент. Вскоре за нами последовали и другие. По одному или парой люди подходили к гробу, чтобы выразить соболезнования супругам Кэмпион и постоять рядом. Здесь были редакторы нескольких журналов, журналисты, преподаватели университета и некоторые жители города, то есть те люди, которых сочли нужным пригласить супруги Кэмпион. Все они подходили к Деборе и Джеймсу — сказать несколько добрых слов и выразит свое соболезнование.

Пожаловали пятидесятилетний поджарый и энергичный Роберт Харлин, мэр города, и шестидесятилетний суперинтендант Говард Чемберс. Приход этих «шишек «объяснялся, разумеется, известностью покойной журналистки, хотя и не такого масштаба, о котором она, вероятно, не так давно мечтала.

В какой-то момент мне стало тяжело дышать: атмосфера небольшого зала казалось густой и осязаемой из-за тяжелого сладковато-приторного аромата цветов. Траурная музыка звучала тихо, но спустя несколько минут она смолкла. Повисла давящая тишина, холодная и тягостная. Но неожиданно взревел басами орган. Спустя некоторое время музыка почти затихла. Все медленно потянулись к более комфортной зоне и расположились в удобных креслах. К импровизированному алтарю подошел преподобный Джейсон Коварт и стал читать молебен. Затем он сказал несколько слов о замечательных качествах покойной журналистки, и в его словах не было лицемерного преувеличения, нередко звучащего в таких случаях.

Некоторое время я находился в какой-то прострации, очнувшись только тогда, когда услышал: «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой…». Затем священник огласил волю покойной о кремации. Все встали почтить память Лоры Кэмпион минутой молчания. Вновь тихо зазвучала музыка. И все, тихо переговариваясь, стали выходить из зала.

Погода радовала отсутствием дождя. Люди группами проходили к стоянке, где садились в свои машины и разъезжались. Хотя, думаю, что многие из них направлялись в паб «Веселый вдовец», предварительно заказанный для продолжения этой церемонии. Мы с Фрэнком тоже направились туда. Благо он был в десяти минутах ходьбы. Когда мы зашли в паб, то в нем царила обычная, совсем не тягостная обстановка. Здесь был организован поминальный банкет по типу «шведского стола», состоящий из сэндвичей, большого количества закусок и напитков. Люди стояли по двое или группами. Все мило беседовали между собой и, казалось, уже почти никто не вспоминает об умершей женщине. Мне уже не хотелось есть, и я остановил свой выбор на чае с печеньем. Фрэнк, к моему удивлению, тоже не стал есть много, утолив голод одним сэндвичем с паштетом и двумя чашками чая. Когда мы вышли на улицу, и я взглянул на своего приятеля, тот, поняв мой невысказанный возглас удивления, прокомментировал свое поведение:

— Я надеюсь на вкусный обед в «Эйфории», который ты мне когда-то обещал. Но, чтобы ты не очень-то переживал, предстоящую трапезу оплачу я.

— Нет уж, — не очень громко возмутился я. — Не нужна мне твоя благотворительность, Фрэнк. Я вполне могу себе это позволить. Тем более что ты опередил меня этим предложением.

Дорога домой заняла не более пятнадцати минут. Погода застыла в своем мрачном, пасмурном состоянии, а я почувствовал себя уставшим и сонным. Фрэнк, судя по его виду, тоже хотел спать. Поэтому по возвращении домой и заказав билеты в Аяччо, мы присоединились, образно говоря, к Клео, то есть разошлись по спальням, чтобы пару часов поспать.

Заснул я быстро, даже не успев как следует помучиться перед тем, как крепкий сон взял в плен мое сознание. Проснулся тоже легко и сразу же ощутил на себе благотворное действие такого отдыха; никаких сновидений я не помнил, казалось, что мой мозг был отключен на некоторое время, и теперь, отдохнув, он был способен к активной работе, впрочем, как и весь мой организм.

Я принял душ и почистил зубы. Повертев перед зеркалом свое лицо, решил, что моя щетина пока еще не нуждается в дополнительном слайсинге.

Спустившись на кухню, я выжал себе стакан апельсинового сока. Тот, что нам сделала миссис Риттер, мы выпили быстрее, чем она, по-видимому, могла предполагать. Я собирался выйти на террасу, чтобы проверить состояние атмосферы, а затем уже, с учетом этих наблюдений, подобрать себе костюм для похода в ресторан. Но Фрэнк подошел вовремя и, заметив, что я наслаждаюсь напитком, попросил стаканчик сока и для себя. Отказать гостю я не мог, поэтому пришлось отложить погодную диагностику на потом, которое «случилось» спустя пять минут.

Вечер обещал быть прохладнее, чем обычно. Немного постояв на террасе и поболтав с Фрэнком, я возвратился на кухню, наполнил кошкины миски едой, хотя Клео пока еще не показывала своей мордочки. А затем поднялся к себе и, открыв платяной шкаф, вынул светло-серый шерстяной костюм и голубую рубашку, галстуком я решил пренебречь, но чуть брызнул на себя одеколоном, имеющий древесно-сафьяновый аккорд.

Спустился в гостиную, включил телевизор и стал смотреть новости в ожидании Тодескини. Тот появился минут через двадцать, и я, оценив его скромность, облегченно вздохнул: на Фрэнке был обычный классический светло-коричневый костюм, терракотовая рубашка, галстук цвета шоколада и такого же тона остроносые туфли. Свою медную гриву мужчина собрал в хвост. Шлейф его туалетной воды был легким и освежающим, в нем явно ощущалась цитрусовая нотка. В целом, надеюсь, наш внешний вид не должен был оставить равнодушным женщин, имеющих тонкий вкус. Впрочем, дамам, не имеющим такового, мы тоже могли быть интересны в качестве потенциальных собеседников и не только, хотя вряд ли они могли бы нам составить приятную компанию.

Еще не было семи, когда мы вышли из дома, направляясь в «Эйфорию». Вечерние сумерки окутали густой парк, но уличные светильники мягко растворяли сгущающуюся тьму, и наша прогулка до торгового центра оказалась очень приятной.

У входа в «Колбу» мы заметили колоритного парковщика в униформе, присматривающим за немалым стадом «бентли», «феррари» и «ламборджини».

Вход в развлекательную часть центра был отдельным. На первом этаже нас встретил галантный и приветливый мужчина в смокинге. Он проводил нас к лифту, и в сопровождении девушки модельной внешности мы и еще несколько человек так быстро взлетели на последний этаж здания, что я даже не успел хорошо оценить внешность «стюардессы». У входа в зал ресторана нас встретил представительный метрдотель, который провел нас к угловому столику у окна. Стеклянные стены и потолок помещения создавали фантастическую атмосферу: просто дух захватывало! Небольшой зал в форме круга, такой же формы невысокие столики, удобные кресла. Интерьер — в мягкой зеленовато — голубой гамме, ненавязчиво мерцающая золотисто-розовым светом круговая подсветка-весьма впечатляющий дизайн. Не менее сказочная панорама открывалась и за прозрачными стенами ресторана по всей окружности зала: темно-синий Ла-Манш, сверкающая огнями набережная, зеркальная амальгама озера, холмы, парки, леса…

Начало вечера Фрэнку понравилось. Зал ресторана был полон, но в силу того, что каждый столик был огорожен узорчатой ширмой, гости чувствовали себя свободно и обособленно. Музыкальный фон импонировал своим мелодичным и негромким звучанием; сентиментальная грусть саксофона навевала приятные романтические воспоминания. На столике, у края столешницы — электронный планшет-меню, а на подсобном столике — обычные папки с меню и винной картой.

Я спросил у Фрэнка, пробовал ли он молекулярную кухню. Тот ответил, что — нет, но сегодня не упустит такой шанс. Мы недолго выбирали блюда — Фрэнк доверился моему вкусу. Пока мы неспешно потягивали бургундское, в качестве закуски к аперитиву нам принесли полые яичные скорлупы, заполненные нежнейшими взбитыми желтками с заметным ароматом кленового сиропа, — комплимент от шеф-повара. Затем на стол прибыли зелень, овощи и луковые равиоли в капустном консоме. Спустя полчаса, когда закуски были съедены, я решил пройтись в туалет. Гости ресторана были заняты трапезой и неспешным общением. Возможно, среди них были и мои знакомые, но увидеть их из-за ширм было не очень-то легко. Конечно, в ресторане отдыхало немало туристов, хотя наш город пока не относился к популярной курортной зоне. Приятная и праздничная обстановка зала способствовала отличному настроению отдыхающих и неспешному комфортному времяпрепровождению.

Когда я возвращался к своему столику — обратил внимание на незнакомую женщина, которая шла мне навстречу. Чем-то она зацепила мой взгляд: несмотря на немолодой возраст — где-то под шестьдесят — эта дама обладала какой-то особой красотой. Для меня эта «особость» состояла в умении достойно преподнести свой биологический возраст, не прибегая к каким-либо ухищрениям, вроде пластики, липосакции и прочих «фокусов «современных косметологических технологий, превращающих пятидесятилетнюю женщину в рано постаревшую девушку с гладким лицом и морщинистой шеей или шестидесятилетнюю даму, хватающуюся за ушедшую молодость скрюченными артритом пальцами, но обладающей кукольной талией, объемным бюстом и пухлыми губами. Незнакомка была достаточно высокой и стройной, ее светлые пепельно-русые волосы были уложены в аккуратную, короткую стрижку, обрамляющую овальное лицо, черты которого были тонкими, хотя, может, не совсем правильными. Пронзительные голубые глаза мельком скользнули по мне, но я успел в них рассмотреть какой-то интерес, впрочем, это мне могло просто показаться. Моложавая дама была в брючном костюме светло-голубого, небесного цвета, который ей, безусловно, шел. Ее легкая походка, конечно же, не была девичьей, но прямая спина женщины, ее распрямленные плечи и чуть приподнятый подбородок свидетельствовали либо об аристократическом происхождении, либо о хорошем хореографическом прошлом.

Присев за свой столик, я почему-то продолжал думать об увиденной только что женщине. И это, по-видимому, отразилось на моей физиономии, потому что Фрэнк спросил меня удивленным тоном:

— Марк, неужели это произошло?

— Что? — опешил я.

— Твое лицо… Неужели в старой доброй Англии даже приведения, забыв об элементарном такте, стали появляться в туалете, нарушая тем самым законное право на уединение и мешая нормальному течению физиологических процессов добропорядочных посетителей ресторана?

Тяжело вздохнув, я задал вопрос, ответ на который стал интересовать меня не так давно:

— Фрэнк, такому красноречию, вернее, многословию ты научился у Бифа?

— Нет, я всегда был такой. Веришь, Марк, с детства борюсь с этим недостатком.

Но у тебя было действительно такое лицо… Хотя ты всего-навсего отлучился в туалет. Что я должен был подумать, глядя на тебя? Расскажи мне, что с тобой произошло, дабы я не строил фантастических гипотез.

— Да ничего особого не произошло… так… увидел видел одну женщину…

— Кого? — недоуменно спросил он.

— Незнакомую женщину.

— А что, всех остальных присутствующих здесь женщин ты знаешь?

— Нет, конечно. Просто эта дама меня чем-то заинтересовала. Ладно, забудь. Это абсолютно неважно, — заторможенно промолвил я. Давай лучше продолжим ужин.

Совсем за короткое время мы умяли: легкое соте из морепродуктов, морских ежей, обернутых в хрустящие морские водоросли, деревенские стейки с бархатным пино-нуар и слоеные пирожные с пьемонтским каштановым кремом. В общем-то, многочисленных взрывов вкусовых ощущений мы получили сполна. Нас выручало только то, что мы успевали чередовать эти вспышки чревоугодия с переживанием дальнейшего послевкусия между подачей блюд и походами в комнату, предназначенную для выполнения других физиологических актов. И все это время меня не покидала мысль о встреченной мною незнакомке. Что-то в ней было особенное, кроме ее красивой достойной старости, но сформулировать свой непонятный и даже странный интерес к ней я так и не смог. Мне стало любопытно: с кем она пришла на ужин. Я сказал Фрэнку, что спущусь в туалет, и встал из-за стола. На ходу я вынул мобильный телефон, делая вид, что разговариваю по нему. Незнакомку я увидел почти сразу: она сидела у противоположной дуги полукруга зала, там тоже были столики, рассчитанные на двоих гостей. Но визави этой женщины я не мог рассмотреть. Нужен был какого-то предлог пройти в ту сторону, и его отыскать мне не составило труда.

Недалеко от столика незнакомки, тоже за столиком для двоих, сидели Дэвид Старлингтон с каким-то собеседником, скорее всего, с Джеймсом, так сказать, интимный вечер двух любящих сердец. Дэвид тоже заметил меня и кивнул. Я ответил ему тем же, направляясь к его столику, на ходу придумывая какую-либо просьбу. Подойдя к ним и поздоровавшись, я принес извинение за свое вторжение и спросил у Дэвида, когда мне можно будет с ним проконсуль- тироваться по поводу одного дела. (Придумать «дело «я успею потом, если это будет нужно.) Пока тот, приняв важный вид (впрочем он у него всегда был такой), отвечал мне, я успел рассмотреть — с кем пришла в ресторан заинтересовавшая меня дама. Я предполагал, что ее спутник — почтенный мужчина, возможно, супруг или друг, но напротив дамы сидела девушка с темно-каштановыми густыми волосами с прической — длинное «каре». Она что-то ела, и мне не удавалось рассмотреть ее лицо. Но через несколько секунд девушка подняла глаза и посмотрела на меня — наши взгляды встретились. Мне уже можно было оставить Дэвида с Джеймсом в покое, что я и сделал и, позабыв о своем намерении посетить туалет, возвратился на свое место. Странно, но темно-карие глаза за прозрачными линзами очков той девушки — даже не глаза — а взгляд, мне показался смутно знакомым: эту особу я определенно где-то встречал, но где? Размышляя об этом, я показался Фрэнку рассеянным. Но на его вопрос о моей прострации я не стал отвечать, сконцентрировавшись на своих мыслях, но старательно делая вид, что меня интересует трапеза. И, надо заметить, спустя небольшой отрезок времени восхитительным блюдам удалось направить течение моих мыслей совсем в другое русло.

Верно говорят, что обильная и вкусная еда снижает активность мозга, а вкупе с алкоголем замедляет реакции. Выпив кофе, некоторое время мы молчали, приходя в себя после такого стресса для всех наших органов чувств. Больше уже ничего не хотелось, особенно — напрягать умственные извилины. Да и вообще ничего не хотелось напрягать. Чтобы отправиться домой — нужно было отдохнуть и набраться сил, особенно бы не помешала в этом отношении сила воли, которая, по-видимому, уже спала.

Наконец-то Фрэнк тихим, как после тяжелой болезни, голосом промолвил:

— Ты знаешь, чтобы иногда позволять себе такое обжорство, необходимо все же работать.

— Да, — с такой же интонацией, вяло промычал я.

— Так давай начнем.

— Ну… так начинай.

— Попробую. — Он оторвал спину от мягкой спинки кресла и застегнул на две пуговицы пиджак, очевидно, надеясь, что этот шаг придаст ему решительности. — Я вот думаю, вернее, мы с тобой говорили об этом: мадам Виар не хотела смерти журналистки. Если им это было бы нужно — ее бы убили раньше. Способов — масса. Особенно — для биохимика. Согласен?

— Ты все же склоняешься к мысли, что ее смерть была случайностью?

— Возможно, это была еще одна попытка запугивания Лоры. Но что-то пошло не так — вернее, они не ожидали, что ее подведет здоровье.

— Но для чего понадобилось Сержу сопровождать девушку в круизе, и даже стать ее любовником? Только для того, чтобы подсыпать в упаковку со стевиозидом галлюциногены?

— Этого могло быть вполне достаточно. И как об том морском путешествии узнала Оливия и Ко, если они за ней не следили? — Тодескини все же взял бокал и рискнул пригубить винтажное вино, выбранное для нас сомелье.

— О своем круизе Лора сама сообщила Жюльетт Домье.

— Это журналистка тебе сказала?

— Да. А насчет остального… — Я замолчал и тоже рискнул сделать глоток — неплохо, но очень бледные ощущения на фоне общего пресыщения. — Так вот. Возможно, у мадам Виар была или есть своя какая-то тайна, не имеющая отношение к смерти актрисы, которую могла узнать мисс Кэмпион. Может даже, Лора и сама об этом понятия не имела. Но такое допущение имеет право на жизнь. Не зря же она после своего визита в школу-интернат почувствовала какой-то дискомфорт. Поэтому Серж и отправился с Лорой в круиз, чтобы выведать у нее: пронюхала ли пронырливая журналистка что-нибудь?… И можно ли ее оставить в покое?

— А узнал, что Лора знает много того, чего ей знать не нужно и, несомненно, может поведать об этом в СМИ. Тогда, по-видимому, и было принято решение ее убить.

— Совсем не обязательно. Журналистка могла ничего и не знать, но что-то заподозрив, она была способна затеять расследование. Вот в эту версию слежка за ней вписывается более правдоподобно. Не знаю… Как-то не вяжется все это с остальными кубиками, — задумчиво ответил я.

— Почему? А может, и не надо строить один дом… Тут столько кубиков, что хватит на целую улицу коттеджей.

— Твое образное мышление меня совсем не вдохновляет… «Улицу коттеджей» мы с тобой точно не потянем.

— Плохо ты о нас думаешь… У нас еще есть Биф и Клео, — печально усмехнулся Тодескини, но тоже задумался.

Я потер лоб, иногда этот жест помогал мне сосредоточиться.

— Не могу толком выразить, просто чувствую: что-то не то, — в конце концов уверенно проговорил я. — В этом случае — зачем мне делать подсказки в отношении смерти Мишель? Ведь у меня нет никаких оснований делать выводы о насильственной смерти актрисы, случившейся более двадцати лет назад! А мне, похоже, дают понять, что такие улики есть.

— Возможно, мадам Виар не хотела, чтобы Лора акцентировала свое внимание на сходстве Мишель и Кристель?

— Вот этот факт, кажется, ближе к истине, — оживился я, собрав свое, растекшееся по креслу, тело в единое целое. — У Лоры было два предположения-первое, что смерть Мишель имеет криминальный характер, и второе-Кристель Ферра — близкая родственница Мишель, так как они очень похожи между собой.

— Стало быть, журналистка была права? Если, конечно, верить нашему анониму.

— Думаю, что не совсем так.

— А как? — Глаза Фрэнка азартно сверкнули. Некоторое время я держал драматическую паузу, приподняв бокал с вином, заискрившийся в золотистых, розовато-лиловых лучах подсветки аметистовым блеском. Затем медленно поднес его к своим губам, еще медленнее сделал глоток, прокатил его по небу и закатил глаза от наслаждения. Несколько секунд спустя я искоса взглянул на Тодескини. Надо сказать, эту экзекуцию тот выдержал достойно. Лишь напряженно сцепленные пальцы рук и потяжелевший подбородок выдавали его злость. Но почти мгновенно, уловив мой взгляд, он непринужденно рассмеялся и, расслабившись, откинулся на кресло.

— У меня времени — целая ночь. Пока ты будешь корчить из себя театральную приму, я, пожалуй, пойду в туалет. Может, потом я смогу себя еще чем-нибудь побаловать. Он вальяжно поднялся и гордо удалился.

Когда он возвратился, я понял, что и мне не помешает повторить его маршрут, чтобы следующие пару часов не прошли бесцельно. Не став уподобляться Фрэнку, скромно, без всякого эпатажа, я вышел из зала, и на меня действительно никто не обратил ни малейшего внимания.

— Ну что, тебя интересует продолжение моей гипотезы? — спросил я Фрэнка, возвратившись на свое место.

— Как хочешь. Расследование твое, в основной своей части, ты и решай, — сказала эта сволочь ехидно. И она была права, надо признать!

— Ты помнишь о пузырьке с заменителем сахара?

— О том маленьком шоколадном пятнышке, которым ты измазал этикетку флакона?

— Да. Так вот, Серж Домье познакомившись с Лорой и став ее любовником в круизе, подсыпал ей в пузырек какие-то галлюциногены. Отсюда ее странные видения и мания преследования.

— Ты хочешь сказать, что Серж сразу имел с собой какие-то психотропные препараты? Но как он мог знать, что ему конкретно понадобится?

— Необязательно. Ему несложно было узнать, что Лора использует вместо сахара стевиозид. А это — светлый, почти белый порошок. Серж звонит своим соучастникам, а затем в каком-либо порту получает необходимое средство нужной формы.

— Но ведь если бы она сдала кровь на токсикологию, то стало бы известно, что ей что-то подсыпают.

— Но ведь Лора не обратилась к врачу, а обратилась ко мне. Это — во-первых. А во-вторых, есть психотропные препараты, которые трудно обнаружить через некоторое время, как и некоторые яды.

— А потом это шоколадное пятнышко на упаковке исчезло. И ты уверен, что его не замыли, а просто поменяли упаковку?

— Да.

— И кто поменял? Ларс?

— Думаю, что он. — Помолчав, я добавил: — В этой части пока все сходится.

— А зачем поменяли?

— Узнали, что журналистка наняла частного детектива.

— Ну и что?

— Тут можно предполагать различные выводы. Давай с фактов: у Лоры прекратились галлюцинации, и она отказалась от моих услуг. Хотя здесь мне пока не все понятно.

— А она не могла соврать?

— Могла, но зачем?

— Допустим, у нее начался роман с вашим местным Казанова Эдвардом, и такой ее шаг вполне логичен.

— Согласен, — кивнул я.

Мы замолчали, допивая вино.

— Я так понимаю, ты не все мне изложил, — полуутвердительно произнес Фрэнк.

— Да… есть еще некоторые размышления… Но это пока какие-то разрозненные фрагменты, а вот собрать их в целостную картину у меня пока не получается.

Тодескини явно заскучал: тоскливым взглядом окинув полупустой стол, он, сдерживая зевоту, предложил:

— Может, пойдем домой? У нас, кстати, завтра тяжелый день. А надо еще собрать сумку.

— Завтра встанешь пораньше и соберешь.

— Нет. Это ты можешь встать пораньше. Я лучше посплю.

Судя по нашему состоянию, предложение Фрэнка было вполне своевременным.

Оплатив счет и оставив чаевые, мы вышли из зала. Боковым зрением я успел заметить, что Незнакомка со своей спутницей еще не ушли.

Спустившись вниз, по-моему, с той же девушкой-«стюардессой», а может, и не с той, но, во всяком случае, очень похожей, мы вышли в прохладу ночи.

Морской ночной бриз чуть освежил и взбодрил нас, поэтому пешая прогулка через парк оказалась вполне приятной.

Клео не спала. Она ждала нас у входной двери. Не думаю, конечно, что кошка лежала у порожка целый вечер. Заслышав наши шаги, хитрюга улеглась здесь и состроила обиженную мордочку. Но увидев нас, Клео, не став ожидать нашей реакции, величественно удалилась в гостиную.

Через некоторое время, переодевшись, мы расположились на террасе, хотя часы уже показывали начало двенадцатого. Но после прогулки и мне, и моему гостю спать расхотелось.

Воздух уже дышал ноябрьской прохладой, и чтобы с этой свежестью не получить простуду, я укутался в шерстяной плед и, сидя в одиночестве, рассматривал мрачное небо, на котором сияли несколько тусклых точек, больше похожих на маленькие проколы в огромном темном колпаке ночи. Если бы появилась луна, возможно, было бы веселее, но вместо ночного светила явился Тодескини, что, в общем-то, было не хуже. Фрэнк был куртке, но припоздал он не из-за смены наряда, а был занят приготовлением коктейлей; несомненно, хакер освоился в моем доме вполне неплохо.

— Ты знаешь, Фрэнк, я уже боюсь, что после длительного общения с тобой мне придется обращаться в наркологическую клинику.

Мой приятель, поставив на стол бокалы и усаживаясь в кресло напротив, радостно засмеялся:

— Ты просто не встречал настоящих алкоголиков. Я просто сама невинность по сравнению с ними, — ответил он.

Предложение Фрэнка выпить еще по одному коктейлю перед сном вызвало у меня двоякое чувство: все мое существо, за исключением разума, очень хотело продолжение праздника. Трезвая часть моего мозга и жалкие остатки воли сопротивлялись разрушительному урагану чувств и эмоций, но потерпели сокрушительное фиаско. Любимое мною изречение: «Imperare sibi maxima — imperaria est» («высшая власть — это власть над собой») не смогла помочь здравому смыслу в этом поединке, и вскоре я потягивал виски с содовой; и не без некоторого сожаления, можно было констатировать, что этот напиток уже стал и моей любимой выпивкой.

— На чем мы остановились? — спросил Фрэнк, чуть закашлявшись. — А давай, я продолжу твои умозаключения.

— Попробуй, — скептически согласился я.

Азартно тряхнув своей гривой волос, Фрэнк уверенно сказал:

— Ты думаешь, что Лору убили не по указке мадам Виар. Наверно, мадам Оливия не хотела всего лишь журналистского расследования. Полагаю, что на свет божий Лора могла «вытащить» какие-то «скелеты» из «шкафов» этой семейки, — усмехнувшись, он энергично предложил: — Может, мы эту даму назовем для краткости Мадам?

— Давай. Ну, что-что, а тайн у этой женщины должно быть немало. И предполагать можно все что угодно.

— Ну а по чьей тогда указке убили журналистку?

— Не знаю, — ответил я, тяжело вздохнув. — Но считаю, есть еще один человек или группа лиц, которым могла помешать Лора из-за своих качеств: любопытства, чутья, упорства и бесстрашия. И я все же уверен, что корень всего — в убийстве Мишель. Но не думаю, что Лору лишили жизни только из-за того, что молодая и талантливая актриса Кристель Ферра похожа на Мишель. И даже если девушка-родственница умершей актрисы, даже если ее дочь… Что в этом криминального?

— Верно. Но Мадам заслала сюда своих шпионов: Полин и Ларса. Зачем?

— Фрэнк, это только наше предположение.

— Но ты же не веришь в случайность, Марк! — возмущенно воскликнул Тодескини. И я не верю! Не верю, что Полин, будучи племянницей Мишель, вдруг оказывается именно здесь! Вот что мне не дает покоя!

— Я тоже об этом думал… это неспроста. Что может связывать Мадам и наш город, вернее… — Я звонко стукнул себя ладонью по лбу — меня пронзила искра догадки, я бы даже сказал: целый ослепительный фейерверк озарения. Переведя свой взгляд на Фрэнка, я увидел его испуганные глаза.

— С тобой все в порядке, Марк?

— Все в порядке… Мм… мне надо еще подумать.

— Так вот. Может, это все же промышленный шпионаж? Не забывай о смерти профессора, — сказал Фрэнк, но я его почти не слушал, пытаясь проанализировать свою новую, почти фантастическую гипотезу, которая совсем не противоречила нашей основной, а замечательно с ней переплеталась… Хотя почему мое предположение так уж невозможно?

— Фрэнк, есть работа в Интернете!

— Сейчас?

— Еще вчера! — нетерпеливо воскликнул я. — Причем — ничего криминального.

Тодескини повел удивленно бровями, но не стал проявлять недовольства.

— Формулируй задачу! — С готовностью попросил он.

Я посмотрел на него, чуть наклонив набок, и задал ему вопрос, приправив его небольшой порцией яда:

— А почему ты думаешь, что я не смогу справиться с ней сам?

— Ты меня извини, Марк, но я бы не назвал тебя продвинутым пользователем, — парировал Фрэнк.

— Ты прав. Но иногда ты проявляешь обычный, шаблонный взгляд на вещи, хотя позиционируешь себя приверженцем Эдварда де Боно и призываешь меня развивать в себе латеральное мышление.

Фрэнк внимательно посмотрел на меня исподлобья, и озадаченно спросил:

— В чем я проявил стереотипность мышления?

— Не помню, кто это сказал, что если у человека имеется в качестве инструмента только молоток, то любую проблему он пытается решить «забиванием гвоздя». — Улыбнувшись, я продолжил: — Я ведь не сказал, что мое предположение требует твоего специфического умения. Меня заинтересовал один единственный вопрос, с которым справится даже «чайник». Поэтому сейчас на него сможет ответить и мой компьютер.

— Могу я узнать суть вопроса?

— Несомненно. Меня интересует дата бракосочетания мистера Генри Старлингтона и мисс Элизабет Доэрти, — торжественно объявил я. И допив коктейль и пожелав Фрэнку хорошего сна, поднялся к себе.

Уже лежа в постели, я задумался о той информации, которую выдал Интернет. Оказывается, скромная свадьба молодого Старлингтона и мисс Доэрти состоялась в мае 1985 года. И через пять лет у них родилась дочь. Видимо, супруги не очень-то стремились обзаводиться потомством. Хотя в наше время это не так уж удивительно. Поразмыслив еще немного над этим фактом, я стал вспоминать сегодняшний вечер, проведенный в ресторане. Кто была та девушка, сидевшая с дамой, поразившей мое воображение? Весьма неприятное ощущение, когда ты узнаешь только небольшой фрагмент известной картины, а остальную ее часть твоя память закрасила черным цветом. Я где-то видел эту шатенку? Но где? И почему моя интуиция решила, что этот факт мне важен? Я был уверен, что узнал бы ту девушку, если бы увидел ее еще раз! Но момент был упущен. Ужасно осознавать, что я упустил что-то очень значительное; и понять это я смогу только тогда, когда узнаю: кто эта девушка, которая сопровождала Незнакомку. Пока я не очень-то понимал: в чем конкретно мне это может помочь. Впрочем, я уже давно перестал спрашивать о чем-то у своего внутреннего голоса, принимая его подсказки за аксиому, и еще ни разу не ошибся; просто иногда мое шестое чувство спало, или я не мог его «расслышать».

Проснулся я рано: еще не было семи. Настроение было каким-то смутным и тревожным. И это чувство мне точно навеял сон, который я не мог вспомнить, кроме того, мною вновь овладела навязчивая мысль о вчерашней девушке, которую я так и не смог идентифицировать, хотя и то, и другое мне казалось важным.

Я лежал и думал, что можно сделать. Размышлял я об этом и в душе, стоя под горячими струями воды и наслаждаясь отличным бодрящим массажем. Раздумывал, когда надевал теплый домашний костюм (хотелось посидеть на террасе, а утро выдалось прохладное), и затем, когда варил себе кофе. Не смог я переключить свои мозги на другой «канал», приветствуя Клео и Фрэнка. Тодескини заметил мой транс и сказал тоном, не терпящим возражений:

— Давай рассказывай, что произошло. Или ты что-то задумал?

Можно было бы, конечно, попросить его мне помочь составить по компьютерной программе фоторобот, но в таком случае мое профессиональное самолюбие потерпело бы фиаско, а мне этого совсем не хотелось. Я рассказал Фрэнку о вчерашней встрече и о «шепоте «своего внутреннего голоса. Выжав апельсиновый сок себе и Тодескини (Клео поднялась наверх, очевидно, подремать после завтрака, и если бы не предстоящие дела — мой гость, похоже, составил бы ей компанию), я ушел в гостиную. Усевшись в кресло и включив телевизор — не развлечения ради, я открыл свою почту в слабой надежде на нужное мне письме. Но все просмотрев, мне пришлось промычать ей «Реквием». Попивая сок (есть после вчерашней гастрономической оргии было совсем не комильфо), я занялся решением вчерашней проблемы. У меня было такое чувство, что ту привлекательную молодую леди, компаньонку Незнакомки, я знаю и, по-моему, даже недавно видел ее, тем более что девушку с такими роскошные волосами, красивого каштанового оттенка трудно забыть… и очки. Стоп! Но ведь сейчас постижерное мастерство достигло такого уровня, что парик визуально не отличишь от собственных волос, плюс цветные линзы и очки! А уж как прическа меняет внешний вид! Мне ли не знать… Сколько раз я на этом прокалывался! Все же придется составлять фоторобот. Откинувшись на спинке кресла и закрыв глаза, я вспоминал лицо девушки в попытке представить его более подробно, надеясь, что всплывут еще какие-нибудь особенности черт или примет той шатенки. Сосредоточенно раздумывая над этим, я услышал, как по телевизору кто-то исполняет мелодию из знаменитого концерта Вивальди «Времена года». И тут вдруг сработала моя ассоциативная память, я вспомнил мадам Изабель Безансон, у нее в гостиной тогда тоже звучал Вивальди, только «Осень». И мне вдруг вспомнилось, что она-то мне и снилась. Во сне женщина мне давала букет роз и просила положить его в нишу колумбария. В момент моего пробуждения, мне показалось, что ночное сновидение было очень нужным для меня, но я не понимал, в чем состояла его важность… И тут вдруг меня осенило: во сне наша недавняя знакомая мадам Безансон мне говорила о нише кого-то их членов семьи Сорель! Вчерашняя собеседница Незнакомки — Полин Форестье! Вот почему мне показался знакомым ее взгляд, а не глаза девушки. Можно поменять цвет глаз, но их выражение, по моему мнению, изменить очень сложно, безусловно, речь идет не об их эмоциональной окраске, а о другом факторе. На самом деле у Полин выразительные глаза, но только они серые, и собственные волосы у нее пепельные, да и в очках я ее никогда не видел. Вчера мисс Форестье надела темный парик, а коричневые линзы вкупе с очками принципиально изменили ее, поэтому я и не узнал ее сразу. Девушка изменила свой внешний вид, чтобы раствориться среди посетителей ресторана, среди которых могло быть немало ее знакомых, а она-почему-то(?!) — не хотела быть узнанной. А почему наша серая мышка-скромница, нацепив парик, линзы и очки, этого не хотела? Чтобы не привлекать внимание к своей спутнице(!); просто пришли поужинать две туристки. А в ином случае могли бы возникнуть вопросы от знакомых, ужинавших вчера в ресторане, о личности ее сотрапезницы. Значит, та Незнакомка тоже не хотела привлекать особого внимания к своей персоне. Но зачем они вообще пришли в ресторан?… Могли бы где-то тайно встретиться, и не нужно было бы прибегать к маскараду. К чему такие сложности? Додумать я не успел, услышав звуки спускающегося по лестнице Фрэнка. Надо будет изложить ему свое предположение. Неужели сама Оливия Виар решила осчастливить нас своим приездом?… или очередным убийством?

Читати далі
Додати відгук