Одна французская зима, которая ничего не изменила

Опис:

Для Алены жизнь — огромный каталог, из которого можно выбрать тот путь, который подойдет именно тебе. А если вдруг ошибешься, то всегда можно открыть этот каталог и опять заказать новую жизнь. Решив однажды поменять свой заказ, Алена без страха и тяжелых раздумий покинула насиженное место в мрачной и серой Москве. Она сделала заказ — и вот она на борту самолета, направляющегося на Бали, а впереди — манящая неизвестность, и непременно — Счастье. Найдет ли Алиса то, за чем готова лететь на край света? И так ли легко на самом деле поменять свою судьбу? «Одна французская зима, которая ничего не изменила» — рассказ Ольги Тимошиной из цикла женской сентиментальной прозы, написанной о земных женщинах, самозабвенно ищущих свое счастье. И так хочется верить, что непременно победит любовь…

Самолет был битком. Впереди салона орали дети. В хвосте неопрятного вида мужчины громко приставали к двум пьяным девушкам, а те в свою очередь, довольные и раскрасневшиеся от смеха над безвкусными шуточками, хохотали, жеманно похрюкивая в заходящихся вульгарных звуках.

По «счастливой случайности» Алену посадили в центре экономического класса. Где-то посередине между младенцами и переросшими особями. Одни из них едва держались на ногах после нескольких бутылок виски, другие же ползали или елозили по головам других пассажиров, по причине своей природной младенческой незрелости. Уже который час она пыталась заснуть.

И это называется кризис. Билетов нет, цены взвинчены до небес, повсюду какие-то листы ожидания и брони. Свою, как ей казалось никому ненужную квартирку, она умудрилась выгодно сдать всего за три дня, и получив предоплату за пол года вперед, рванула на Бали. Похоже, что кризис был только у нее: с работы уволили, Денис, с которым они прожили целый год, ушел сам, забрав с собой телевизор, подруга обозвала ее слабачкой бегущей от трудностей, а родители, узнав об ее отъезде, вообще перестали с ней разговаривать. Жизнь у Алены была бурная, интенсивная и совершенно не определенная, а как любая быстрая жизнь, она нуждается в тишине и спокойствие. Вот и настал ее черед сбежать, скрыться, раствориться на каком-нибудь острове, пусть даже на другом конце планеты, или еще дальше. Но теперь она слушала свое сердце, это было настойчивое биение, говорящее ей о том, что то время перемен пришло, а время непостоянства, которое впрочем было в ее жизни всегда, подтверждало и толкало ее на эти перемены.

«Ну и ладно, без вас проживу», — бурчала Алена себе под нос, кидая в чемодан разноцветные купальники. «На Бали то, что надо?: плавки, очки и книга. А как дальше — потом видно будет».

Стюардесса, с натянутой фальшивой улыбкой бухнула на столик что-то темно коричневое, вонючее, испускающее клубы дыма, вылезающее за край кипящей пластиковой коробки.

— Я это есть не буду, — с отвращением поежилась Алена.

— Тогда давайте, я съем, а то еще лететь и лететь, — с удовольствием подхватила ее поднос соседка, чье тело едва втискивалась в крохотные сиденья эконом класса. Аленку передернуло от расплывающегося по салону запаха поросячьей еды.

— Мне водички, девушка, пожалуйста, — попросила она умоляюще у властной стюардессы.

— Сейчас принесу, — ответила та Алене уже в четвертый раз, удаляясь в мистический уголок за занавеской, куда почему-то бесследно исчезали все члены экипажа.

«Ну и черт с ней, — пожалела Алена, несчастную девушку в униформе. Ей всю оставшуюся жизнь это нюхать и потом грязь убирать, а я через несколько часов залягу под пальмой». Она попыталась вытянуть ноги и представить себя на пляже. Сзади грозно постучали в спинку кресла:

— Эй, Мадам, нельзя ли «поаккуратнее»?

— Извините, — ответила она, а сама подумала: ««Мадамы» в отстойном классе не летают», — бросив тоскливый взгляд на шторки первого салона.

Как-то раз, в аэропорту Цюриха, она увидела смешную рекламу. На ветке эвкалипта плотно, плотно, прижавшись, друг к другу, сидели пять медвежат коал. Они буквально висели на спине друг у друга, уперев свои приплющенные носы в затылок предыдущей зверюшке. А внизу подпись: «Синдром экономического класса». Алена остановилась у плаката и долго смеялась, только теперь ей было совсем не весело. Вокруг нее сидели не милые мишки, а какие-то монстры, поедающие ужасную, дешевую еду, чавкая, нахваливая и запивая все это вонючим самолетным вином и пивом. Потом все это стадо создаст бесконечную пробку в туалеты, потому как переварить сей продукт не представляется возможным, и после, успокоившись, с чувством не зря потраченных денег за билет, все это захрапит на все голоса, раскидав руки и ноги по всему свободному пространству салона.

«Ничего, ничего, — успокаивала себя Алена — спокойствие, …зато потом: океан, солнце, голубое небо».

Через десять часов самолет, наконец, приземлился в аэропорту Денпасара.

— Местное время десять часов вечера, температура воздуха 35 градусов… — гремел уставший голос пилота из фонящих динамиков старого Боинга.

«Океан, солнце, голубое небо», — из последних сил, как заклинание шептала Алена себе под нос, пытаясь подняться на парализованные ноги.

На таможне «приветливые» балийцы перетрясли все трусики в ее чемодане, и ничего не найдя, под смех всей смены выставили уничтоженную Алену на улицу.

С черного как уголь неба лил проливной дождь. От самолетного кресла все тело болело и хрустело, желудок скрутился от голода, а кожа трещала по швам от сухости. «Океан, солнце, голубое небо», — повторила Алена, садясь в такси. Капли теплого дождя скатывались по щекам и падали прямо в рот. В полночь стояла жара и благодать, тело покрылось капельками пота, и казалось, что согрелась и расслабилась даже душа. Алена сидела в машине и тихонько мурлыкала… от счастья. Неожиданно для себя самой жизнь показалась ей прекрасна. Побег, бунтарство, движение против толпы всегда забавляло ее, и удовольствие возрастало в сто раз, когда уже было реализовано. Ведь как бывает: идешь к мечте, ждешь ее, достигаешь… и все. Перегорело. А у Алены все было наоборот. Достигаешь мечты: значит достигаешь вершины мира, гордость за выполненное переполняет и щекочет нервы, радость, блаженство, победа, обуздать не возможно.

«Я добралась, сбежала! я на Бали» — кричало ее эго — и счастье момента росло и множилось с каждой секундой пребывания.

Усталость проходила, мирно гудел двигатель такси, теплый ветер врывался внутрь машины, донося до Алены капли дождя. Она прислонилась спиной к кожаному сиденью, вздохнула, потянулась. Eй безумно повезло. Она была полной мисс Независимостью, потому нигде не приживалась надолго и не обзаводилась прочными связями. «То, что должно было случиться, случится» — рассуждала Алена. А то. Что уже случилось, можно исправить. Ну, или по крайней мере попробовать. В сущности, она не пыталась играть в прятки с жизнью, требовала, но и выполняла, хотела, но и давала, была улыбчивой, местами резковатой, местами мямлей, злилась и прощала. Одним словом была самой собой, ни под кого не подстраивалась, потому чаще всего была одна. Таких не любят. Они личности, а значит, они не нужны.

Еще в Москве, на прощальной вечеринке, она наслушалась много страшных и ужасных историй об обмане туристов. Ее пугали похищением, воровством, отравлением и даже терроризмом. Но Алена то, понимала, что на самом деле это была просто зависть. Она бросает грязный, наглый и безликий город. А они остаются в нем… никому, ни в какую эпоху, никогда не нравились свободные люди, лишь по одной причине: ими невозможно управлять. Потому всегда бок о бок с чьей-то свободой стояла чья-то ревность.

Прекрасной Балийской ночью, после нескольких часов ада в летящей по небу железной банке, она вытянув усталые ноги, распласталась на заднем сидении такси, впиваясь глазами в пролетающие мимо тусклые пейзажи и тени такого нового и загадочного для нее места. Утопая в мечтах, окрыленная победой прибытия, основываясь только на собственной интуиции, ее лицо было безмятежно красивым и спокойным. Вопреки всем рассказам, таксист оказался на удивление порядочным и веселым человеком. Всю дорогу он без умолку болтал на смеси нескольких языков, смеялся, задавал ей вопросы и сам же на них отвечал. Он отвез ее в лагерь на берегу океана, где проживали молодые и красивые ребята с бешеным запасом энергии и оптимизма.

Она так устала от безумного перелета, что просто рухнула в кровать, не замечая ни бриза, ни звезд, ни привлекательных серферов бродящих по лагерю с обнаженными торсами. Это состояние свободы и начала новой жизни, сама мысль, что все, что происходит с ней не прочно, и может по ее собственному желанию повернуться в любую сторону, все это сопровождалось чувством ожидания чего-то необыкновенного и радостного. Алена доползла до кровати и, успев прокрутить в голове лишь мысль о том, как же тепло и хорошо, немедленно провалилась в сон с полетами по бесконечным коридорам и встречами с какими-то неизвестными ей людьми, включая таксиста и девушек с последнего ряда самолета.

Проснулась она, разбуженная грохотом волн. Алена вышла на террасу и ахнула. Прямо под ее ногами бился о берег океан. В рассветном свете он был величественным, прекрасным, мирным. Она вдруг горько пожалела, что прожила свою жизнь до этого момента без него. Она с удовольствием протянула мысль о том как это океан станет ее домом, как она, возможно, покорит его, а он полюбит ее. Сама того не заметив, Алена оказалась на пляже. Справа в белой дымке, едва различимые в предрассветном небе, стояли два вулкана. В заливе слева, к берегу шла целая армия разноцветных лодок. Все они были таких необычных для рыбацких посудин цветов, что Алена залюбовалась. Розовые, фисташковые, бирюзовые, по цыплячьи желтые и ярко оранжевые. Вдруг среди них появился лидер, большая красная лодка вышла вперед, оставляя за собой волну, на большой скорости врезалась в берег. Точно как на пит стопе Формулы-1, к ней подбежали босоногие маленькие мужчины, и подняв ее на колеса, на большой скорости завезли в соломенный амбар. Началась разгрузка добычи, пойманной за ночь. Со дна поднимались тюки и ящики с рыбой, лобстерами и крабами.

Алена поняла, как же она проголодалась. Она ликовала, разбрасывая свой взгляд во все стороны, разрываясь от желания завтракать, купаться, бежать босиком по кромке волны, или просто кричать от счастья. По берегу неспешно прогуливались расслабленные туристы, наслаждаясь видом восходящего солнца и цветом бирюзового океана. Она представила себе ее пробуждение в центре Москвы: темный мрачный двор, никогда не видящий солнца, старые сухие деревья, разрушенная детская площадка и бесконечное количество припаркованных, где попало грязных машин, с орущими на все лады сигнализациями, угрожающим кряканьем, пищанием и воем. Это хозяйство, в виде 2-х комнатной квартиры, стоило ей целого состояния и годы тяжелой работы в серых, мрачных офисах, где единственным проявлением жизни была заставка картинки моря на ее компьютере. От мысли о доме ее передернуло.

Алена спустилась по деревянной лестнице и заказала в кафе на пляже тарелку с фруктами и булки. В ожидании она рассматривала свой ночлег. Это было странное сооружение, совершенно непонятно каким образом, державшееся на месте. Гостиница представляла из себя что-то среднее между теремком и муравейником. Одна комната располагалась над другой, соединяясь между собой хлипкими деревянными мостками. Самым роскошный здесь был номер с вентилятором и ванной. В остальных же номерах постоялец должен был быть рад факту наличия двери вместо занавески. Несмотря на всю простоту, сооружение выглядело великолепно. На перилах террас колыхались пестрые купальники, полотенца и майки. Откуда-то лилась спокойная и красивая музыка. Все это место было окутано неповторимой атмосферой свободы и романтизма. Так что, в общем, дом походил на огромную рождественскую елку.

— А где же все? — спросила она у официанта.

— Так ведь 7 утра. Прилив…, — ответил он.

Оказалось, что серферы живут по расписанию, продиктованному природой. Прилив загоняет их в море, в ожидании длинной, непрерывной волны. К полудню они стекаются в лагерь: отдыхают, готовят еду, общаются и вечером вновь уходят в океан в надежде покорить его, полюбоваться закатом, найти свой Green Flash или просто ничего не делать свесив ноги с доски в воду.

«Да, мне это нравится», — подумала Алена. Она поглощала свежайшие фрукты, обливаясь их соком, и любовалась, поднимающимся из-за горизонта, солнцем.

План ее был прост: найти пристанище, познакомиться с людьми, заняться каким-то спортом, благо выбор был огромен от бега по пляжу и йоги, до погружения с аквалангом и спуску по горной реке. Ну и в конце концов, может, следовало подыскать подходящую работу. Хотя это точно может подождать…

Несмотря на то, что денег у нее с собой было более чем предостаточно, и при желании, можно было устроиться в хорошем отеле, она все же хотела познать страну не по туристическим путеводителям. И ничего лучше, чем влиться в народ, погрузиться в атмосферу местной жизни, с ее реальными проблемами и радостями, путем поселения в пристанище странствующих в поисках волн людей, она не придумала. Алена верила, что жизнь сама подскажет и выведет ее на правильный путь, где, в конце-концов, она сможет обрести гармонию, спокойствие, а может даже и встретить свою любовь?

Любовь… Вот ведь какой оказался ее Денис… Прожили вместе целый год, была и страсть, и чувства, а как начались проблемы с работой и квартирой, так он и пропал. Сначала выдумывал дело какое то, потом просто не пришел, и в конце концов, пока ее не было дома, перетащил свой вещи в неизвестном направлении. И было ужасно обидно, что дарила себя, что шептала… А Алена даже и искать не стала. Черт с ним. Значит не ее было.

Сидя на теплом белом песке, она не могла злиться. И в самом деле не верилось, что в тысячах километров от сюда осталась ее старая пустая жизнь. Пляж из мелких камешек, загибающийся ровно посередине залива, был покрыт удивительным песком, что при ходьбе по нему он издавал едва слышный звук. Местные говорили: «Песок шепчет». Он менял цвет в зависимости от неба и скрывал в себе множество сокровищ: и драгоценные ракушки, и дорогие очки нерадивых туристов, и множество крабов, вечно перебегающих дорогу, ступающему по кромке воды. Здесь все было цветное: и лодки и море, столько зеленого и солнца, что дух перехватывает, и кажется, что не жила раньше. Несмотря на то, что к 35 годам она успела закончить два института, сделать карьеру в модном московском банке, купила хорошую по столичным меркам квартиру и новенький джип. Алена все равно чувствовала, что все шло не так. Не было в ее работе души и интереса. Вот бумажки, бюрократия, цифры, какие-то интриги были, а гармонии нет. Да и на личном фронте все не так. До Дениса был Игорь, пред ним Андрей, еще Роман, еще… да она уже и не помнила, на столько это было не важно. Они приходили и уходили, не оставляя после себя ничего, кроме коротких вспышек воспоминаний. Теперь вот кризис. Ее и еще сотни уволили без объяснений. Собравшись в кафе, ее коллеги плакали и нервно теребили сигареты. А ей хотелось кричать от счастья: «Вы что сумасшедшие? Да если бы этого не случилось, я бы никогда не решилась на побег из этого города! Люди, откройте глаза, перед вами весь мир! Бегите!» Но вместо этого, она сочувственно качала головой, всем своим видом выражая сострадание и понимание. Скажи она, что рада происходящему, как тут же оказалась бы изгоем. Дауншифтинг в ее среде являлся позорным уделом слабаков, а не решительным шагом взрослого и свободного человека.

— Что, новенькая? — услышала она голос за спиной.

Перед ней появилось молодое и упругое тело симпатичной девушки, облаченное в пестрое цветочное сари, и кокосовые бусы. У нее были темные волосы, зеленые глаза и вид чемпионки по гимнастике. Она была веселая, беспечная и молодая, таких в Москве называли подружка на уикенд. Их любили за легкость и наивность. Все это так явно и искренне было написано на очаровательном лице девушки, что Алена немедленно ее полюбила. Она призналась себе сомой, что ее хилое и бледное туловище сильно проигрывает рядом с незнакомкой. Та приветливо улыбалась, наслаждаясь удивленным видом Алены. Как на другом конце планеты, может быть так, что первый встречный оказывается русским? Она теперь не удивится, если даже ходила с ней в одну школу.

— Из Москвы? — спросила она, и не дожидаясь ответа произнесла, — у тебя бирка самолетная на сумке. — А мой в море ушел, — сказала она, видимо о своем друге серфере так, как будто он был рыбак, — Так, я так рада, что тебя встретила. Ну, как там погода?

Алена отметила, что девушка общается с ней, как со старой знакомой, и ничуть не смущена тем фактом, что даже не знает ее имени.

— Отстой, — в том же духе решила продолжить она, — меня Алена зовут, там вроде как февраль, по ночам минус 10. Снег, дождь, ветер и облавы повсюду. В общем: все в по-прежнему.

— Ух ты, вот это гадость. А я Света. Я уже и не верю, что такие места на планете есть. Мне кажется, что повсюду солнце. Недавно пишу подруге: «Чего ты ноешь, возьми бутылочку вина, посмотри на закат, подзарядись». А она мне: «С ума сошла? Ты думаешь, я помню, как закат выглядит?» Ты представляешь? Их там НЕ БЫВАЕТ!

— Я, как раз, очень хорошо представляю, — отметила Алена, морщась при воспоминании о промозглой и грязной зиме. — И давно ты тут?

— Года два. Прилетела отдохнуть с парнем. Бывшем конечно. Ну и осталась. А ты?

— Меня уволили. Парень, бывший конечно, ушел. Вот я и решилась на перемены. Сейчас модно, знаешь?

— Что модно? — не поняла Света.

— Дауншифтинг: бросаешь насиженное местечко и летишь в неизвестность, но чтобы обязательно море, солнце, золотой песок. Преобладание так сказать духовных ценностей над материальными.

— То-то я смотрю, народу поналетело как в пик сезона, и все рыщут по острову, в отелях не сидят, как раньше. Эй, так мы же тут не резиновые, не Москва ведь, — перепугалась Света.

Алена заметила, что девочка, в сущности, была совсем молоденькая, лет на 10 младше, и еще открытая к общению. За пять минут она показала все свои карты: пересказала историю жизненного пути, поделилась личным, и надавала ей, Алене, бывалой драной кошке из большого города, тысячу советов как жить дальше. Давно у нее не было таких знакомств, пожалуй, с института, где все люди сестры и братья, где дух сплоченности и принадлежности к студенческому миру, дает возможность дружить с первым встречным, не углубляясь в детали личности и банковского счета.

Распрощавшись с новой знакомой, которая пообещала познакомить ее с местными обитателями, Алена поднялась в свою комнату. Эта комнатушка была неплоха для первой ночи и 13 часового перелета, но ванна ей все-таки понадобится. Она сменила номер на люкс, с огромным шумным вентилятором под соломенной крышей и с кроватью, окутанную воздушной белоснежной сеткой, колышущейся при каждом дуновении ветра. Номер был с ванной, выходящей окнами на океан. Вместо бамбуковой занавески, имелась настоящая дверь. И даже на окне нашлось, что-то напоминающее задвижку.

Лежа в огромной чаше из бетона, служившей ванной, она рассматривала возвращающихся с серфинга парней. Лиц не различить, но Алена могла поклясться, что они были красивы. Такие великолепные фигуры: широкие плечи и торсы, поделенные на квадраты, ей удавалось видеть только в женских журналах. В Москве, за собой следили лишь мужчины с большими кошельками. Последние годы, все как один, стали худеть и омолаживаться. И уже никого не удивляли мужские имена в записи на мезотерапию и миостимуляцию. Особи с меньшим достатком, продолжали есть котлеты по вечерам, запивая их широко и повсюду рекламируемым пивом. Однако московские мужчины с красивыми торсами были облачены в дорогие костюмы, в большинстве своем, находились в браке и зная свою привлекательность, на фоне остальных ленивцев, не горели желанием, поделиться красотой своих тел с Аленой.

Тут же таких было штук 20, уже раздетых, веселых и готовых к знакомству немедленно, посчитала она. Была и еще простая арифметика: последний раз Алена загорала 2 года назад, в тренажерный не заходила 5 лет, а самой ей стукнуло, далеко за 20, да чего уж там паясничать — за 30. И несмотря на регулярные посещения салонов красоты, новомодные инъекции, обещающие вечную молодость, и еженедельные водорослевые обертывания, чувствовала она себя, честно говоря неуверенно. «Словно на собеседование иду», — причитала она, облачаясь в длинную юбку и футболку. Она вспушила волосы, слегка подкрасилась и вышла к народу.

Среди десятков упругих, снующих повсюду тел, Алена оказалась единственным одетым человеком. Словно в бане, ее обливало потом, туш слиплась на ресницах, а помада вообще потекла по щеке. Никто из сидящих на террасе людей вообще не обратил на Алену никакого внимания. Только Светка подбежала и начала хохотать.

— Ты чего разоделась? Мы тут даже сиськи не прячем, а она туфли одела? Может у тебя одежды нет? — сочувственно спросила она.

Алена вернулась в номер и смыла все атрибуты цивилизации. Потом, поразмыслив, натянула плавки и завернулась в полотенце. Постояв еще чуть-чуть, сунула голову под воду. Получилось легко непринужденно, будто она только что вышла из душа. В конце концов, она же не на банковской корпоративной вечеринке, и слава богу, никому нет до нее вообще никакого дела. Приняв эту мысль, Алена почувствовала себя прекрасно, и второй выход в местное общество оказался не таким уж страшным.

Народ на террасе собрался разношерстный. От озабоченных американских тинэйджеров, до переросших период спаривания рыжих австралийских дяденек. Объединяло их одно: все они были абсолютно свободны от работы, требующей 8 часового присутствия в офисе, и от того у всех без исключения светились глаза и там, где у москвичей находился дежурный оскал и ухмылка, на том месте сияла растянутая до ушей улыбка.

— Знакомьтесь, это Алена, прилетела вчера, из России, — заорала Светка, пытаясь перекричать веселую болтовню.

— Привет, привет, привет! — посыпалось со всех сторон в сторону Алены. Тут же подкатили несколько охочих до легкой наживы мужичков, потом конопатые старые бритиши, пару парней крепышей из Новой Зеландии, девчонки с короткими стрижками и серьгами где попало из Голландии, вечно целующаяся счастливая пара с Украины, скромный мелкий швейцарец. Люди подходили, знакомились, и продолжали делать свои дела. И это оказалось так просто: через час Алена знала всех, и они вели себя так, будто были знакомы не один год.

Долгий опыт работы в коллективах пригодился как ни когда. Она легко смогла различить людей счастливых, и притворяющихся такими.

Ну, во первых, кризис действительно был: часть обитателей лагеря поселилась тут отнюдь не от любви к кочевому образу жизни. Брокер из Нью-Йорка, был выставлен за дверь 4 месяца назад. С тех пор ему ни удалось найти, ни одной подходящей работы, потому в целях сбережения своих накоплении разумнее было перебраться сюда, чем оставаться транжирить деньги в городе, который готов был поглощать любые бюджеты. Такая же история с дизайнерами с юга Испании. Рынок недвижимости встал, а оставшиеся клиенты сильно поджали свои сметы, потому и работать смысла временно не стало. Такие люди, как правило, планировали отсидеться на океане, до той поры, пока мир вновь не позовет их в возрождающиеся после кризиса большие города. Кризис для них лишь великолепный повод заняться собой: спортом, выспаться и побездельничать от души.

Далее была следующая категория людей: прожигатели жизни. Симпатичный парень из Лос-Анджелеса никогда ничего не делал. Ему уже давно стукнуло 30, но слово работа как-то не возникало в его мышлении. Он кочевал по странам, используя всевозможные программы скидок, спецпредложений и бонусов и, в конце концов, осел на Бали, где жизнь была расслабленной, простой и главное супер дешевой. Кроме накачанных мышц, будто по учебнику бодибилдинга и большого запаса интересных рассказов о жизни в разных странах, никакого багажа у него не было. В таких милашек можно было даже влюбиться, но только на пару недель, а что делать с ними потом, оставалось вопросом, потому как привязывались они, будто дети, и всю последующую жизнь, после неминуемого разрыва, обвиняли женщину в их несостоявшихся мечтах и рухнувших надеждах. Откровенно говоря, это были просто халявщики, не желающие зарабатывать трудом, и мечтающие о том, чтобы кто-нибудь устроил их жизнь таким образом, чтобы при этом ничего не делать и уж конечно ни за что не отвечать. Они едва сводили концы с концами, при этом всячески демонстрируя свою независимость. На удивление таким людям везло, всегда находился кто-то готовый заплатить за ужин взамен на байки о серфинге и рассказы, о путешествии по Колумбии.

Далее следовали — 50 летние британцы, новозеландцы и австралийцы. Ни для кого не секрет, что самой большой проблемой этих страны было катастрофически малое количество женского населения. Ну а если к тому же мужчина не блистал красотой или деньгами, то ловить на своей родине ему точно было нечего. Здесь же они чувствовали себя королями. Загорелые дяденьки в белоснежных развивающихся на ветру легких рубахах, их под которых проглядывали тугие квадратики накачанных мышц, поначалу сбивали с толку любую девчонку. Но только не Алену, которая сразу просчитала, что ребята все они были недалеким, не добившимися к своим годам никакого успеха, слегка зависимыми от алкоголя бездельниками, шикарно проживающими тут на средства, полученные от сдачи внаем своих апартаментов в Лондоне, Сиднее и Веллингтоне. У каждого из них была симпатичная, преданная как собака, индонезийская подруга жизни, которая в отличие от европейских девушек, много не ела, места почти не занимала, и согласна была на все, лишь бы не жить со своими пятьюдесятью братьями, тетями и дедушками в одной комнате, на обочине дороги.

Четвертая категория жителей лагеря: это молодые влюбленные во все и всех, такие как ее новая знакомая Светка, дети 18–20 лет. Они искренне верили, что любовь повсюду, легко сходились и расходились друг с другом, не переживая неудачи, честно обожали океан, часами целовались и сутками торчали на волнах. Алена по настоящему завидовала им, понимая, что у них еще было время и на то, чтобы построить карьеру, и на то, чтобы выйти замуж, и на то, чтобы найти себя. От таких людей можно было заряжаться оптимизмом и верой в добро, они были светлые и легкие, их мысли приходили и улетучивались с такой скоростью, что Алена сомневалась, помнят ли они имена тех, с кем спят.

Ну и последняя категория: неопределившиеся, к которой она относила и себя. Это, по мнению Алены, были сложные и тяжелые люди. Такие особи приехали на Бали без определенной цели. В большинстве случаев им просто надоела их старая жизнь, и чтобы сдвинуть все с места, привести в порядок мысли и чувства, понять, наконец, кто ты и зачем, эти люди приехали сюда в поисках гармонии и спокойствия. Они хотели остановиться и поменять свою привычную обстановку, обрести новый опыт, подумать о старых отношениях, взвесить все, перегрузиться и установить свои взгляды на жизнь. Цель пребывания их на Бали была абсолютно понятна, а время не определенно.

Алена потягивала мохито и наблюдала за людьми. Какими бы не был весь этот народ, но в ближайшее время, все они будут ее новой семьей. Через них она откроет для себя новую страну, с ее специфическими обычаями и необычной религией. В самолете она читала о хинду. Интересно было то, что среди тысяч островов Индонезии, Бали был единственным островом поддерживающим эту веру и единственным же местом, которое ни разу в жизни не подвергалось никаким нападкам природы, в отличии от соседней мусульманской Явы и Суматры. Алена не верила ни в одну религию на планете, но факты подмечала.

Все у жителей этого острова всегда было хорошо. Они не жаловались на жизнь, не смотря на их печальное материальное положение, всегда были приветливы и уважительны друг с другом, и абсолютно не тщеславны. В отличие от других национальностей, балийцы жили в своем собственном мире, никогда не покидая границ острова, и как думалось Алене, до сих пор верили, что земля стоит на черепахе и трех слонах. Больше всего ее развеселил вопрос таксиста, занимается ли она дайвингом в Москве. Ее ответ, что в Москве нет моря, настолько шокировал балийца, что он продолжал молчать целых пять минут. После чего произнес: «Ну, зато вы можете ходить в горы, заниматься рафтингом на горных реках». Спорить Алена с ним не стала…

Все, что ей предстояло узнать, казалось невероятно интересным и увлекательным. Сегодня был отличный день: она завела столько новых знакомств, сколько в Москве, не смотря на ее работу и активную социальную жизнь, у нее не случилось за последние 5 лет. С половиной из мужчин, она готова была переспать, только лишь по причине, что их тела были божественно красивы. Она уже определилась, что займется йогой, серфингом и фотографией. И от этих впечатлений дня ей было необыкновенно хорошо и спокойно.

Над океаном бушевал закат, небо менялось в палитре красок от нежно розового до пурпурного. На приливе, плескалась в маленьких волнах местная детвора, представляя себя настоящими серфингистами, визжала и пищала от смеха, захлебываясь в наступающей волне. По кромке океана носилась команда мелких босоногих футболистов, часть из них были Месси, а другая половина Рональдо. Смотреть на кучку клонированных футбольных легенд, визжащих в лучах заходящего солнца было невероятно весело.

Все Аленино «братство», как она прозвала обитателей лагеря, вывалило на берег и развалилось на теплом песке, всматриваясь в линию горизонта, с мечтательными взглядами провожая солнце. Через несколько секунд все небо окрасилось в алый цвет, и большой огненный шар провалился по ту сторону океана. Братство ахнуло от восхищения, несмотря на то, что эту картину они наблюдали каждый божий день. Алена представила себя в это же время на главном проспекте Москвы: бесконечная, медленно крадущаяся по пыли и грязи пробка из машин, шарахающая то ли от страха, то ли от унижения, от пролетающих мимо наглых чиновничьих перевозок. За окнами Мерседесов и Поршей, излучающие клубы пафоса — непростые и надменные лица, в авто подешевле — обреченные и печальные. И все они, словно скованные одной цепью, тянутся в сторону своих домов, объединенные одним: никто из них не знает, сколько времени займет дорога через этот ад? Алена была пьяная и счастливая как никогда раньше, только от осознания факта, что она не ТАМ!

Через час черное небо усыпали миллионы сверкающих звезд, а она так и продолжала сидеть на теплом песке, каждой частичкой своего сознания, пытаясь сохранить в себе ощущение вселенского счастья и мира. Позже она спала как ребенок, убаюканная шумом волн, обласканная нежным бризом, улыбаясь во сне впервые за многие, многие, многие годы.

Следующим утром, Алена отправилась за покупками. Юджин, парень из второй категории обитателей лагеря, предчувствуя возможность перекусить за ее счет, вызвался помогать. Алена согласилась, ведь гид поначалу вещь не лишняя. Правда, заранее не предположив, что 30-летний американский детина, взращенный на фастфуде и генетически измененной еде, может есть за четверых. В последствии она сильно пожалела, что выбрала его, а не маленького француза. «Он был в два раза меньше американца!», — горевала она позже, а этот объел ее как последнюю дуреху. Она купила коврик для занятий йогой, полную сумку фруктов и шикарный букет цветов с волшебным запахом и названием. Юджин выбрал для нее красивую серферскую доску, на которой был изображен прикольный персонаж из японского мультика, по мнению Алены точно отображающий ее теперешнее состояние. Юджин конечно же предложил ей свои услуги по обучению, но оплатив сегодняшний обед в кафе, в меню которого, он пропустил только графу «мороженое», она вовремя отказалась. Алена не была девушкой жадной, но и глупой тоже не являлась. В жизни она не терпела наглости, обмана и халявы за ее счет.

Вернувшись в лагерь, они нашли братство в процессе приготовления обеда. У рыбаков, что жили за утесом, покупали лобстеры, крабы и рыбу с утреннего улова. Здесь, на Бали, легче было удивить кого-то свеклой, чем морскими деликатесами, цены на которые в Москве, были за пределом человеческого понимания. И пусть даже, при желании, все дары моря, она и могла себе позволить, но есть резиново-замороженное подобие креветкам Алена не хотела. В дорогих отелях на крабах и лобстерах делали огромную прибыль, но здесь в лагере по ценности они приравнивался к картошке, и спустя неделю она уже не могла их видеть.

Все собрались за длинным деревянным столом на гигантских ножках. В тени скалы было прохладно и спокойно. По кругу ходили бутылки с дешевым Австралийским вином и местным пивом, испанцы делали отличную сангрию, а американцы пряный мятный мохито. Звенели пластиковые бокалы, с громким стуком ставились полные зеленого крепкого салатного листа и рукколы чаши, на центре стола появилось огромное блюдо с почти всеми представителями рыб и клешнеобразных, запечных на гриле. Все уплетали за обе щеки и непринужденно болтали.

— Меня тут один дядька австралийский пригласил на вечеринку, а мне чего-то не тянет, пойдешь? — спросила Светка.

— Что за вечеринка? — заинтересовалась Алена, нельзя ведь упустить шанс познакомиться с людьми.

— Да здесь часто такое бывает. Кто-нибудь на вилле собирает народ, накрывает, и зовут всех подряд. Никакого фейсконтроля. Экспатов-то ведь тут навалом, они вроде как, так общаются, чтобы не одичать. Одеться надо, манеры там всякие соблюдать, правда, заканчивается все равно все либо пьянкой, либо от скуки все уходят до десерта. Это как повезет. Я уже тут на 100 виллах была. В принципе, это хороший шанс подцепить кого то. Только халявы тоже больно много. Ты поаккуратнее с мужиками тут, они почти все нищие.

— А люди, вообще не знакомые?

— Ты что? Придешь и познакомитесь. Делов то! Все разные: есть и уроды, в смысле козлы. Но бывают и ничего себе. Наташка, так подцепила одного навеселе, а он владелец алмазных приисков из Джакарты оказался. Теперь на своем самолете по миру летает. Но там выбирать надо, как на барахолке, копаться повнимательнее. Вот Анька, тоже, закрутилось у них с красавчиком темненьким таким, а он из королевской семьи, из Коломбо. Приехал с друзьями серфингу учиться, такой смазливый, молоденький. Анька-то не знала. У них там любовь-морковь. Все вроде серьезно. Она залетела. Он потащил ее к родителям, в Шри-Ланку. А те даже на порог не пустили. Так и стояла под воротами как нищая с чемоданом. Оказывается, у него жена был еще до рождения выбрана, и сделать ничего нельзя. Позор королевской семье выходит. Анька порыдала и полетела в Питер рожать. Вот не знаю, что с ней сейчас. Потом англичан навалом. Ты их сразу узнаешь: рыжие и все время пьяные. К ним не подходи: потеря времени. Ничего не понятно, говорят на английском — как будто булькают, да и к тому же врут напропалую. Вроде как у них тут бизнес, вилла, все схвачено. А на самом деле работают за копейки, дом так себе и то в аренду, а скидочных карточек на 3 % тут у всех полный кошелек.

— А как отличить их от австралийцев? — спросила Алена свою наставницу.

— Это проблема, они менее рыжие что ли. Легче всего просто спросить. Хотя разницы между ними, честно говоря, никакой нет. Да, вот еще, американцы. Их тут тоже много. Они хваткие, не то что бритиши. Различишь их по вменяемому английскому. Все предложения простые и понятные, хотя говорят быстро. Они бывают нормальные. В основном деловые и хваткие. Очень сильно хотят заработать, потому крутятся. Вот на них обрати внимание, но смотри на возраст. Если после 30 и все еще ищет чего-то — говори пока ему сразу. Европа, старый свет, тоже может прокатить. Но к сожалению, они все уже пенсия.

«Вообще-то мне тоже уже давно не 30», — хотела сказать Алена, но решила оставить свой возраст в секрете. Кому-то, как говорится, сорок пенсия, а кому вторая молодость.

— Потом, много залетных и непонятных людей, — продолжала наставлять Светка, — они сами ищут новых контактов. Французы и немцы завсегдатаи на Бали. Но они, как правило, проездом. Это может быть интересный вариант. Так что лови момент. Ну, пойдешь?

— Конечно, пойду, спасибо, — ответила заинтригованная Алена. Хотя она вовсе и не думала устраивать охоту на мужчин. Алена искала общения, новых знакомств, интересных приключений. Ну а с любовью, это уж как повезет…

Таксист, ловко крутился по темным и узким улочкам какой-то деревни. Казалось, что сейчас машина остановится, он повернется к ней и скажет: «Кошелек или жизнь». За окном стояла непроглядная тьма, и не ясно было, где же безопаснее: снаружи или внутри машины. Алена прильнула к стеклу, готовая выскочить в любую секунду. Впереди показались огни. Они становились все ярче и чаще, и в конце концов, такси остановилось на освещенной и полностью забитой другими машинами стоянке. За высоким забором гремела музыка: Бритни Спирс — дух старых дискотек, старалась изо всех сил. Алену встретили в поклоне приветливые балийки, одетые в золотые платья отделанные огромными красными цветами. Узкая дорожка, украшенная миллионом колыхающих на ветру свечей, вела в сторону голубого пятна бассейна, откуда доносился смех и разговоры. На полпути, откуда ни возьмись, появился официант с подносом коктейлей, и с улыбкой протянул Алене бокал. Один она выпила залпом, второй взяла в руки и решительно направилась вперед. Она достала со дна чемодана свое платье от Гучи, на ногах шаловливо звенели застежки «убойных» босоножек.

Ее плечи, слегка тронутые загаром и уже успевшие выгореть на палящем солнце волосы, сияли красотой и здоровьем. Сама себе она напоминала скорее девушку из клипа Энрике Иглесиса, чем замученного бытовыми проблемами менеджера банка. Алена ступила на освещенную лампами террасу и ахнула. «Как в кино», — пронеслось у нее в голове, — «много, очень много красивых людей, все в белом, все смеются, так бывает?»

Навстречу ей, из толпы выступила немолодая дама в розовом платье, похожая на подружку невесты из американских фильмов.

— Хелло, меня зовут Алена, я русская, — она протянула приглашение.

— Рада познакомится, — улыбаясь всем ртом протянула мадам, даже не взглянув на конверт, — я Мэрилин. Вам не придется скучать, — добавила она, — сегодня у нас ваши соотечественники, съемочная группа из Москвы. Они тут снимают, какой-то сериал? — загадочно закончила она.

Мэрилин, подвела Алену к сплоченному кругу, сильно надушенных одеколоном людей. Меньше всего ей хотелось сейчас общаться с кем-то из Москвы. Но к счастью, или к сожалению, она была вежливой девушкой, и натянув улыбку, громко произнесла: «Добрый вечер!»

Похоже, что желание не видеть соотечественников было обоюдным, но в отличие от нее, никто из присутствующих в «круге» не потрудился и улыбнуться в ответ.

— Здрасте, — еле-еле пролепетал «Круг». Мэрилин в ожидании радостных эмоций от встречи со «своими», замерла в ожидании. Алена почувствовала себя глупо. Перед ней стояли непрошибаемые лица, которым было совершенно наплевать и на Алену, и на хозяйку вечера, и друг на друга.

Алена попыталась затянуть никому не нужный разговор.

— Как дела, ребята? Как тут оказались? Кем работаете? Бали нравится?

На все ее достаточно вежливые и корректные вопросы она получила следующие ответы:

— Нормально, Да, Нет, Нормально, А что?

Она была в шоке. Алена чувствовала себя так, словно пришла в первый класс новой школы и с ней никто не хочет дружить. Создавалось впечатление, что перед ней стояли не творческие люди — работники киностудии, а клан наркоторговцев, которые после разговора с ней, должны были ее убить, дабы избежать распространения секретной информации. Никто не потрудился представиться в ответ или хотя бы поинтересоваться ее целью приезда на Бали, никто не вел себя так, как положено людям на вечеринке, никто и не думал проявлять приличие и правила хорошего тона, и было вообще не понятно, зачем они сюда вообще явились…

«Да пошли вы в…», — произнесла Алена про себя и, улыбнувшись Мэрилин, со словами «Найс пипл», — она решительно рванула к грохочущим от смеха пьяным англичанам. «По крайней мере, почувствую себя женщиной, — решила Алена. — Хватит с меня этих пафосных мутных лиц, господи, как же они отличаются от обитателей ее лагеря, от тех, кто живет тут не один месяц, кто оценил запах океана, тепло солнца и блеск звезд».

В мозгу у «круга» Алена смогла без усилий уловить вибрацию зависти, жадности и безысходности. «Скорее всего их сериал будет называться «Менты в отпуске по горящей путевке», — развеселилась она.

— Эй, привет! — Я Марк, это мой друг Люси и Эдди, — услышала Алена, едва успев приблизиться к кучке мужчин в белых развивающихся рубахах. Потом к ним присоединились две подруги из Флориды, пара влюбленных из Сингапура, австралийская бабушка, косящая под Кайли Миног, пару геев из Италии. Разговор лился легко и непринужденно. Говорили обо всем на свете, обсуждали политику, моду и музыку. Ее засыпали вопросами, словно на пресс конференции. Еще никогда она не удосуживалась такого внимания со стороны незнакомых людей, и вовсе не потому, что с ней было скучно и неинтересно, а по тому, что жизнь в большом городе подвергалась законам самовыживания. Много раз, находясь в центре столицы, она ощущала себя всего лишь звеном чего-то огромного и безликого. Она боролась, работала, искала, и никому в целом городе не было до нее никакого дела. Здесь же все крутилось вокруг Алены. Солнце светило для нее и для каждого в отдельности, не прилагая к этому никаких особых усилий, оно заботилось обо всех. В Москве, ты должен был выхватывать его внимание, гоняясь за неуловимыми лучами, то и дело, пытающимися обласкать кого-то другого, но не тебя.

— Ну что, в клуб? — предложил кто-то.

Алена по привычке посмотрела на часы, как будто наутро надо было ехать в душный и прокуренный офис.

— А почему нет? — засмеялась она.

Выстроившись в цепочку машин, они ехали по черной дороге в неизвестном направлении. Народу набралось много. Машины скакали по кочкам деревенских раздолбанных дорог, охватывая яркими фарами куски тропического леса, откуда в ужасе и с удивлением на них глядели испуганные глаза обезьян.

Во втором часу ночи места у парковки ночных клубов Куты не было. Со всех сторон к дверям стекался народ разных национальностей и возрастов. Музыка гремела, уходя в небо, и оставляла за собой в воздухе ритмы и мелодии. Огромной компанией они ввалились в модное, по словам ее новых друзей заведение, и Алена тут же потерялась в толпе полураздетых, разгоряченных, двигающихся в ритме людей. К ней подходили — здоровались, путали ее с кем-то другим, толкали, тянули и зазывали в танец. Надо было признаться, что затея с ночным клубом не была ей по душе. Но так как Алена уже который день вела новую жизнь, в которой на все предложения судьбы, по новым правилам, следовало говорить — Да, то отказаться от поездки она не могла. Последний раз она была в подобном месте примерно десять лет назад, и чувствуя себя переростком на чужом празднике, она мялась в углу, избегая возможности быть вовлеченной в толпу. Однако люди, танцевавшие в то вечер, были такими разными и абсолютно непохожими, и в то же время, всех их объединяло одно: им всем было совершенно наплевать как они могли выглядеть со стороны. Они просто двигались, охваченные звуком темпом, ритмом. Не было тут красавцев, не было виртуозов исполнителей, не было пафоса. Все они просто танцевали как сами того хотели и как умели. И Алена не выдержала: поставив стакан с недопитым мохито, она ворвалась в центр веселой толпы и ее закомплексованное, замученное хорошими манерами и засиженное в офисах и пробках тело, с благодарностью вертелось и кружилось, сбрасывая с себя, словно старую кожу, остатки той старой городской жизни. Через пару часов она уже и не представляла как могла раньше жить без всего этого счастья, счастья движения и ощущения самой себя живой и настоящей.

Марк и Люси из Лондон, годившиеся ей в отцы, оказались веселыми и заводными, с одним лишь недостатком: перепить их не мог никто. Через пару часов, как и говорила Светка, понять их было совершенно невозможно, к тому же с утра, ни один из них не помнил событий минувшей ночи, потому каждый вечер они начинали якобы заново, но по старому сценарию. Не смотря на все это, они веселились и заряжали энергией всех подряд, искренне и раскрепощено танцевали и раскидывали чаевые. Алене безумно понравилось такое прожигание жизни, уж лучше, чем быть нудным сварливым старикашкой, просиживающим штаны у подъезда. Эти бравые дядечки протащили Алену по всем клубам ночной Куты, и к ее большому облегчению, в 5 утра они просто заснули на барной стойке. Алена поймала такси, и направилась в свой лагерь.

Рассвет еще не наступил. В небе, по-прежнему сияла белым светом луна. Она включила душ и с блаженством встала под потоки теплой воды. Над головой заходился рассвет. Луна сдавала смену подступающему солнцу. Птицы начали свое пробуждение, заходясь в громких непривычных для русского человека криках. В отличии от скромного чириканья воробьев или гуления голубей, на Бали все животные орали. И не важно было, какого размера птица или обезьяна, каждая особь заявляла о себе диким криком, точно также как и природа. Цветы были огромными и яркими, с сильным запоминающимся запахом, а деревья густые, и пушистые, с насыщенным цветом. Улитки размером с воробья, а ящерицы походили на драконов. Все, как говорили ее друзья росло не из семян, а от брошенных на землю сухих палок. Земля с радостью и благодарностью кормила балийцев фруктами и овощами, по холмам гуляли коровы и куры, принося им пищу, а океан кишил разнообразием рыбы.

— Какая благодать, — произнесла Алена, закутываясь в белое пушистое полотенце, и впервые в жизни по настоящему оценила истинное значение этого слова. За стеной начали открывать душ, встающие на рассвете серферы…

Аленина душа была чиста и свободна. Она легла на влажную подушку и поймала себя на мысли, что находится в состоянии девочки только что закончившей институт. С одной стороны больше никаких экзаменов и обязательств. С другой выбор целой жизни, решение кем и как быть. И это ощущения счастья, свободы и предстоящих перемен пьянило похлеще любо напитка. Через секунду она провалилась в глубокий детский безмятежный сон…

«Ну что начнем!» — на отвратительном английском сказал Том, ее новый знакомый из Франции, взявшийся обучать ее серфингу. Огромная доска выскальзывала из рук и больно била по телу. Она вновь и вновь карабкалась на ее поверхност, и не успев простоять там и 2 секунд падала в океан. Ничего не получалось. Тело отвыкло от спорта, плечи безнадежно сгорели под палящим солнцем, но Том не унимался. «Я сказал, что поставлю тебя на доску, — орал он сквозь грохот волн, — Вуаля…»

— Я тебя умоляю, пойдем отдохнем, — взмолилась Алена.

Они выбрались на берег и рухнули на горячий песок.

— Слушай, а ты зачем сюда, приехал? — спросила она Тома.

— Да, надоел мне этот Париж, дожди, серость, скука смертная…

Алена сидела, вытаращив на него свои голубые глаза:

— Ты чего, сейчас так шутишь, да? — перебила она его, — где скука, в Париже?

— А…, — протянул Том, — ты наверное из тех, кто начитался романтической ерунды про этот город, и насмотрелся всяких там любовных историй по телеку. Могу тебя разочаровать — это город, большой муравейник с кучей черных иммигрантов, тупых туристов вроде тебя, бедных студентов и деревенских лохов из Альзаса… Там ненормальные цены и пробки, и к тому же собачий холод и говно на тротуарах повсюду!

— Ну ты даешь, — выдохнула Алена, так мне Париж еще никто не описывал.

— Значит ты там не была, или была, но не жила, или была влюблена и ничего не видела, — заключил Том, — Я покажу тебе Париж своими глазами, если хочешь?

— Нет спасибо, — запротестовала Алена, лучше останусь тупым туристом. Хватит с меня разочарований. Больше всего на свете я не хочу потерять веру. Я люблю Париж потому, что я там не была, мне нравишься ты по тому что я с тобой не спала и пусть все так и останется. Я бы очень не хотела разочароваться в тебе — сказала Алена заглянув его глаза, — Ну что продолжим?

— Я постараюсь этого не делать, — улыбнулся Том и погладил ее по мокрым волосам так нежно, что у Алены перехватило дыхание…

Он был милый. Опасно милый. Ей как никогда хотелось нежности, и Том всем своим видом демонстрировал ее во всех проявлениях. Эти мягкие взгляды, галантные выходки и нечаянные прикосновения стали понемногу действовать не нее возбуждающе. Том не торопил ее, не требовал ответа, не настаивал, тем самым зарождая в ней тихий интерес и желание продолжить их тренировки. И, несмотря на то, что желающих поставить Алену на доску было много, она выбрала его. И это с ним они часами пропадали на волнах, а потом попивали холодное местное пиво, нежась на теплом песке. Это с ним она по какой-то случайности каждое утро встречалась за завтраками., и с ним каждый божий вечер сидела рядом у костра, едва касаясь друг друга коленями.

Они подхватили свои серфы, и перепрыгивая через кучерявые гребешки прибрежных волн, стали продвигаться на глубину. Волна там была сильная и долгая, она держала и не таких как Алена, и глядя на толстяка килограмм так на сто, сомнений в том, что встать на доску может каждый не оставалось. Алена падала и падала, заглатывая литры соленой океанской воды, ее голова не раз прочесала морское дно, безжалостно болело все тело, но спустя час она сделала свой первый уверенный прыжок на доску, и проехав всего несколько метров на гребне почти двухметровой волны, выползла на берег переполненная счастьем, радостью и смехом.

Том довольный опустился рядом. Он смотрел на Алену как-то странно, но она сделала вид, что не заметила, его взгляда. С каждым днем его ухаживания становились все настойчивее и откровеннее. Она хорошо знала это взгляд и не спутала бы его ни с чем другим: иногда он пугал ее, иногда превозносил до небес, иногда разочаровывал… Но он еще никогда не был ответным. Итак, Том увлекся ею, и она совершенно не знала что с этим делать, и нужно ли ей это сейчас. Вытирая волосы полотенцем, она лихорадочно пыталась придумать ответ на неизбежный вопрос Тома: Что мы будем делать сегодня вечером?

С одной стороны это, в общем-то, именно то, зачем она сюда и приехала: повеселиться, сменить обстановку, найти новых людей. Но с другой стороны она не хотела кидаться на кого-то на следующий же день, и планировала сначала осмотреться и познакомиться со всеми, прежде чем завязать какие-то отношения и привязаться к конкретному человеку. Ей нужно время, просто нужно время, может и Том, а может и нет. Кто знает?

— Ну и наглоталась я воды, пойду отдохну, — решила она начать разговор первой, — сил совсем нет, наверное просплю до самого утра. Сейчас как завалюсь, — мечтательно произнесла Алена, сладко зевая.

Разочарованный Том, подхватив доски, уныло поплелся в лагерь, где опять накрывались столы, уже пылал гигантский костер, кто-то бренчал на гитаре, кто-то спал в гамаках, кто-то сидел уставившись на звезды, но все, без исключения все были счастливы. И спать в такой вечер, как впрочем, и во все остальные было бы преступление, совершать которое Алена не хотела.

«Ладно помоюсь и придумаю что-нибудь», — решила она.

В ванной, окруженной бамбуковой стеной с одной стороны, и огромными листьями пальмовых кустов, с другой, освещения не было. Сначала это ее немало удивило, но позже Алена поняла, что свет совершенно не нужен. Днем светило солнце, а ночью луна. Она была такой яркой и свисала так низко над землей, что даже в тот период когда от нее оставался лишь тоненький обводочек месяца, можно было без проблем рассматривать себя в зеркало. Ночь сменял рассвет, вечерний закат день, потом показывалась луна, и так день за днем, освещая самую прекрасную ванную комнату на свете. Струи горячей воды, нагретой палящим солнцем стекали по загорелому телу Алены, звук бьющейся о берег волны, не пугал как первый день приезда, а наоборот радовал, по небу пролетела звезда, оставляя за собой длинный белый след, и Алена заплакала от счастья. Она была молодая, красивая и свободная. Перед ней опять, будто в 16 лет, была целая жизнь и ей предстояла выбрать: какой она будет. Она не знала, что ждет ее там за стеной, она не строила никаких планов, не вспоминала прошлые шаги, ошибки, связи. Она только знала, то все будет очень хорошо, и как хорошо зависело от ее выбора. Ведь жизнь на самом деле это огромный каталог, и ты можешь выбирать ту жизнь, которая подойдет только тебе. А если вдруг ты ошибешься, то всегда можешь открыть этот каталог и заказать опять новую жизнь. Это от нас зависит — что мы выбираем. Это от нас зависит — хотим ли мы изменить заказ или будем мучиться с тем, что нам не подошло. Она была счастлива, что сумела перелистнуть страницы и выбрать новое, что не испугалась ни своего возраста, ни страшных историй, что перерезал веревки, к концам которых были привязаны сомнительные отношения с Денисом, стабильная, но ужасно скучная работа, уютная, но расположенная в мрачном городе квартира. «Счастье, счастье», — повторяла она сквозь слезы, — «какое счастье…» В последствии это будет то самое слово которое, находясь на Бали, Алена повторяла по сотни раз вдень, то самое слово, которое никогда не приходило к ней в голову ни каком другом месте на планете так часто и так искренне.

За столом Том бросал на нее томные взгляды. «Том с томным взглядом» — подумала Алена и засмеялась. А почему нет, он ей нравился: красивая фигура, обаятельное лицо, он мил в общении, образован и к тому же француз — из Парижа, а не из какой-нибудь провансальской деревушки… Но с другой стороны, если начать отношения сейчас, а впоследствии они не завяжутся, то не прослывет ли она ветреной девчонкой, готовой «дружить» со всеми подряд? Ну а если и так, то ведь это ее, и только ее дело. Она не в Москве, она не обязана отчитываться ни перед босом, ни перед родителями, и в конце концов надо уже делать то, что хочется делать самой. Том казался ей трогательным и нежным французом. Конечно, в жизни Алены были и другие мужчины, но он был другим: романтичным, заботливым, немного напоминающим ей скорее брата, чем любовника. Он начитался книг о любви и умело применял тактику соблазна в реальной жизни. Смеялся Том не громко, а лишь улыбался кошачей улыбкой себе под нос, из под челки бросая в сторону Алены заинтересованный взгляд. Во всем его облике была искренняя доброта и дружелюбие, что привлекало всех женщин без исключения и обеспечивало ему неиссякаемое внимание. Помимо физической красоты он обладал невероятным внутренним притяжением, так импонирующим всем кто с ним когда либо общался. Он был мягким, светлым и сексуальным.

После ужина лобстерами, красным снепером, креветками, обильно запиваемых белым австралийским вином, под шум волн Индийского океана — может случиться всякое. И оно случилось…

Они шли по берегу, по широкой дорожке из горячего песка, время от времени заходя по колено в воду, чтобы рассмотреть убежавшего из под ног краба, и болтали. Закат подходил к концу, и небо взорвалось от обилия красок. В такие минуты думается, что ты вечен, что есть душа, и ты начинаешь верить в реинкарнацию и прочие спиритические вещи… Потом Том затеял веселую возню, они брызгались и визжали как дети. Одна мысль терзала Алену — она слишком сильно не верила в любовь, принимая во внимание ее возраст и все те отношения, которые имели место в ее жизни, все то, что люди называли любовью, для нее сейчас было пустым звуком. Она безоговорочно верила в страсть, в увлеченность, в привычку, и в привязанность, но только не в любовь, потому как, что значит это слово — она на самом деле не знала. И тем не менее все происходящее в тот момент было так прекрасно и романтично, что когда Том наклонился к ней, она не отпрянула. Вспомнились последние недели проведенная на Бали, полные рассветов и закатов, нечаянных прикосновений, откровенных бесед, и Алена приняла его поцелуй, полный страсти, с привкусом океана и тропического лета. Он нежно целовал ее. И в эту минуту она любила его, не было ни угрызений совести, ни сомнений, только жадное желание поглотить друг друга.

— Ты самая красивая женщина из всех, кого я знаю, — прошептал он, и Алена провалилась в горячий, радостный рай. Под шум океана, испытывая блаженство, взлеты, ощущая горячий песок и сильные руки, она потерялась во времени, не заметив первой полоски начинающегося дня.

Рассвет застал их на пляже. Алена открыла глаза и медленно осознала, что… она натворила. Том спал с улыбкой на лице, ее голова лежала на его руке, волосы спутались, разбухшие губы болели от поцелуев и соленой воды океана. Она в ужасе поднялась на ноги и единственное, что ей хотелось в тот момент — это плакать. Как могла она так бездумно начать новую жизнь, зачем для этого нужно было ехать за тысячи километров от своего дома, как посмотрит она теперь в глаза своему «братству» и самое главное, что делать с Томом? Горькие слезы покрыли ее лицо, она всхлипывала как малыш, плечи ее тряслись от неровного дыхания… Как могла она так быстро сойтись с совершенно незнакомым ей парнем, который всего несколько дней обучал ее вставать на доску? Ну романтика, закаты-рассветы, ну красивые мускулистые тела серфингистов, ну вино, ну… Вдруг она почувствовала теплые руки Тома. Он обхватил ее сзади и прошептал:

— Все будет хорошо… я…

Алена не дослушав, вырвалась из его объятий и рванула в лагерь. Она бежала по пляжу, не замечая ни золотого рассвета, ни белого облака, присевшего на краешке кратера вулкана, ни криков Тома. Уличные собаки, увязавшиеся за ней затеяли веселую драку, думая, что утренняя пробежка Алены это игра.

По шатающимся ступенькам «теремка» она взлетела в свою комнату и хлопнув дверь, если так можно было назвать сооружение из бамбуковых палок, упала на кровать. Том умолял открыть, пытаясь сломать сухие тростниковые палки, от треска которых стоял невыносимый шум. Из соседних комнат послышались недовольные крики…

— Я тебя умоляю, поговорим потом, — прошептала Алена в замочную скважину и включила горячий душ.

«А что в общем-то случилось», — спрашивала она себя стоя под горячей струей. В конце концов ей и правда не 16, она свободная, она тут никому ничего не обещала, она может делать все, что ей вздумается и получать от этого удовольствие. А удовольствия этой ночью она получила море. Не за этим ли она приехала? Да наверное в Москве, стоило бы сделать из этого трагедию: ах я его совеем не знаю, что подумают обо мне друзья, соседи, коллеги, родители и так далее по списку, а не залетела ли я, и как мне смотреть в его глаза и позвонит ли мне он еще раз? Только теперь она была на Бали. На острове, где слово счастье слетает с уст каждые пять минут, где свобода не ограничивается возможностью вырваться из проклятой пробки, а просто присутствует в каждой клеточке тела, где радость в каждом вздохе и где никому нет ни до кого, ну совершенно никакого дела.

Она вдруг осознала, что повела себя как провинциальная дура, которая поцеловалась в первый раз и потом побежала в аптеку за тестом на беременность. А ведь могла бы продлить эти минуты блаженства и счастья, в которых купалась всю ночь. Господи, в какую ничтожность превратила ее существование в городе: все время нужно было чего-то бояться, перед кем-то отчитываться, ждать осуждений. Какое счастье, что она вырвалась, нашла в себе силы и храбрость, а главное желание быть счастливой. Нет — просто быть! Разрешить себе быть такой, какая ты есть.

Она поспешила вернуться к воспоминаниям о прошедшей ночи, и постепенно к ней стало возвращаться ощущения блаженства. Алена вспомнила нежные руки, ласковые слова, всю ту заботу, которой окружил ее Том, и ей вдруг нестерпимо захотелось с ним увидеться. Она завернулась в яркое сари, и ни на секунду не заботясь о том, как она выглядит, распахнула дверь.

Том сидел на ступеньке, он молча поднялся, взял ее за руку и завел обратно в комнату. И все началось заново…

Они проспали до обеда, потом вместе поплескались под горячим душем, и осознав насколько они голодные, решили немедленно ехать в Куту.

Кута было замечательное место: шумное, веселое, дружелюбное, застроенное сотнями ресторанов на любой вкус и кошелек. Там все время текла жизнь: ночью перемещались толпы с одного клуба в другой, утром все те же, завтракали на открытых террасах, на поздний завтрак к ним присоединялись серферы, поймавшие утренний прилив, а в обед Кута была забита туристами, выбравшимися из своих звездочных отелей.

Алена выбрала уютный ресторанчик с забавным названием «Слухи». Они заказали половину меню, ели руками из тарелок друг друга, пили дешевое балийское пиво, и Алена чувствовала себя самой счастливой на планете.

В просвете двери показалась знакомая атлетическая фигура Юджина. Он повернулся в сторону, и за его спиной они увидели хрупкую девушку. Она была очень симпатичная, красиво сложенная фигура и длинные вьющиеся волосы. Увидев их, Юджин замахал руками.

— Привет, это Даша. Она с Украины.

Даша приехала на Бали пол года назад по туристической путевке и решила тут остаться. Просто не пришла на самолет и все. Виза в ее паспорте давно истекла, в кармане на тот момент было всего 300 долларов, но как она сама призналась, ничто не пугало ее так сильно, как возвращение на родину. Спустя месяцы, на очередной вечеринке она познакомилась с менеджером отеля, который пригласил ее на работу. Она должна была улаживать проблемы с русским туристами, ежесекундно возникающие в любой гостинице. Русские требовали сварить им борщ в 3 часа ночи, расписку, что в океане нет акул, удочки чтобы ловить рыбу в декоративных пудиках парка, записи Алены Апиной или группы Любэ, и еще всякую другую ерунду, назвать которую можно было одним только словом — бред.

Даша была девчонкой пробивной, задиристой, привыкшая на Украине ко всем сумасшествиям правительства и народа, так что справлялась с работой легко и весело, чем заслужила неслыханное одобрение руководства отеля. Даша работала за ночлег и еду. Она пробила для себя все блага 5 пятизвездочной гостиницы от отдельного номера — до питания по меню мишленовского ресторана. И жизнь ее была счастливая и безмятежная до тех пор, пока в ней не появился Юджин.

Они столкнулись досками на волне, и выбравшись на берег, завели знакомство, которое в течение нескольких дней превратились в отношения.

«Значит я тут, по крайней мере, не одна такая, кто через пару дней заводит себе любовника», — с облегчением подумала Алена, — «а ведь всего несколько недель назад Юджин кадрил ее в соседнем ресторане».

В разговоре Алена выяснила, что Даше было 34 года. Тот возраст, когда согласно повсеместно принятому мнению, женихов уже не выбирают, и радуются любому. Юджин был на 7 лет младше ее и в два раза больше, но это никого не смущало. Даша была красивая, веселая, легкая на подъем и согласная на все. Она «спрятала» его у себя в номере отеля и кормила его блюдами со шведского стола. Менеджмент отеля был ошарашен бешено разыгравшимся аппетитом хрупкой девушки, которая стала заказывать еду в номер по 4 раз в день, в неимоверном для нее количестве. Они с Юджином образовали великолепный союз, который Алена прозвала — халява. Оба были в восторге от идей где-нибудь поживиться, повеселиться и переночевать, разумеется, за чужой счет. Сначала все это было забавно, но спустя недели начинало бесить и постоянно возникающая в голове мысль «Почему я должна за них платить?», не давала покоя. Когда принесли счет Алена демонстративно положила на стол свои 15 долларов, ту сумму на которую она наела и вышла в дамскую комнату. Все номера Юджина, с типа забытым кошельком или заблокированной кредиткой, она уже знала назубок.

Выйдя из ресторана, они тут же наткнулись на Марка и Люси, которые уже успев разогреться аперитивом в местном баре под названием Ливинг Рум, отправлялись на очередную дискотеку. Они немного поболтали, почти уже договорившись идти туда вместе, но Алене вовремя удалось шепнуть Тому на ухо, что у нее нет желания проводить ночь в окружении пьяных и старых англичан. Распрощавшись, решили наведаться в Скай Бар, самый веселый и радушный ночной клуб Куты. «Халява» увязалась за ними.

Ни в одном клубе на Бали не было никакого фэйсконтроля и подобного паясничество, и они легко пробрались через три этажа на крышу клуба, откуда открывался волшебный вид на океан с лунной дорожкой, и то и дело в небе над головой пролетали идущие на посадку самолеты. От музыки стоял невероятный грохот, сегодня играл диджей из Парижского Костеса. Том убежал здороваться с друзьями, оставив Алену со стаканом мохито, рядом с небольшой кучкой норвежских ребят. Спустя пару минут, она уже знала все их имена, их цель пребывания на Бали, семейное положение и планы на будущее. Ей вспомнились непростые лица русских, повстречавшихся на вечеринке в Чангу и она, в очередной раз ощутила прилив невероятного счастья от того, что она приехала на этот замечательный остров и покинула свой «цивилизованный» московский мир. Кто бы мог подумать, что в 30 лет она начнет ходить по дискотекам?

Том утянул ее в толпу, их разгоряченные тела соприкоснуться и бешеная энергия любви и радости вылетела наружу. Не было ничего, только движение, смех, страсть, обжигающие поцелуи и ледяной мохито. Следующий рассвет они опять встретили на пляже. «Еще чуть чуть, и я превращусь в бомжа, ночуя на теплом песочке под пальмой», — с улыбкой на лице подумала Алена.

Потом были долгие недели бесконечного счастья, наслаждений, улыбок, нежности и забвения. Она не понимала, и не хотела понимать как летит время, она просто жила и была счастлива. Том на самом деле влюбился, и то чувство, которое Алена поначалу приняла за вожделение, оказалось более глубоким и искреннем. Он заботился о ней как брат, любил как Казанова, преклонялся как Ромео.

Они спускались на лодке по пенящейся горной реке Аюнг, останавливаясь под водопадами, где подолгу целовались и игрались в воде, приводя в смущение проводника. Том снял маленькую хижину в самом сердце настоящих тропических джунглей в глубине острова. Там не было ни воды, ни света. Они зажигали сотни свечей и купались в реке. Под бешеные крики огромных попугаев и диких обезьян, рассказывали друг другу страшные истории, приводящие обоих в жуткий ужас. Они могли просидеть в домике, расположенном в корнях столетнего мангового дерева, не выходя оттуда сутками. Деревенская женщина по имени Кетут приносила им душистый рис, теплую мягкую курицу и сочную папаю. Спустя пару дней они приручили пару обезьян, и сев вчетвером напротив друг друга, угощали их бананами. Еще немного, и Алена могла бы понимать их язык.

Потом загрузив рюкзаки провизией, на рассвете они поднимались на кратер вулкана, и ощущая его живое дыхание, кричали в теплую пустоту «Я люблю тебя…»!

И не было страшно: никаких забот и предрассудков: ни ядовитые змеи ломающие палки сухого бамбука, ни все еще обитающие в джунглях племена людоедов, ни булькающая лава вулкана и дрожащая под ногами земля, ничего не ощущали они кроме счастья…

Однажды, проснувшись раньше Тома, она стала его разглядывать. Он спал, прищурившись, в уголке его тонких губ застыла улыбка, раскрытая ладонь свисала над краем кровати. Он был очень красивый. Красивая фигура, лицо, кожа, даже его мысли были красивые. Алене захотелось, чтобы он немедленно проснулся, и прошептав что-нибудь на французском, обнял ее. Вдруг она подумала, что до нее у него конечно же были другие женщины, и обжигающее, новое для нее чувство ревности больно укололо в самое сердце. Ее память раскрывала пред ней события последних дней, наполненные страстными ночами, танцами до рассвета, нежными объятиями, она видела и ощущала их переплетенные тела, слышала слова любви, слетавшие с их губ. Поначалу Алена противилась и не хотела слепо следовать захватившим ее чувствам, но потом внутри нее появилось какое-то осознание, что она, наконец, нашла ту самую вторую половинку, в поисках которой проходит целая жизнь. Она верила и не верила в любовь, хотела ее и боялась принять. Она думала, что такое случается раз в жизни, и не может быть ничего чище и светлее этих отношений, но кто сказал, что это тот самый миг?

Возможно это страсть, увлечение, азарт, животный инстинкт, свобода, наконец. Но тогда в таком случае, как оказалось так, что они вместе? Том часто брал ее за руку, заглядывал в глаза и задавал ей один и тот же вопрос: — Ты понимаешь, что могли бы никогда, никогда не встретиться????

И от этой мысли их вместе накрывало волной страха. Как могла она раньше любить кого-то, но не его? «Я бы даже хотела родить от него ребенка», — подумала она и тут же испугалась своих банальных мыслей. Она наклонилась над ним и стала целовать его в щеку, лицо, в плечо, улыбалась и шептала: «Я кажется тебя нашла». И это мерзкое слово кажется, опять не давало ей долгожданного уверенного покоя.

Однажды, старый рыбак пригласил их с собой на соседний остров Ломбок. Отплывали ночью, океан разыгрался, и огромные волны заплескивали на борт, еле — еле держащейся на плаву лодки. Было по-настоящему опасно и интересно. Для смелости они выпили арака, отвратительной балийской водки, и закусили какой-то гадостью. Как выяснилось позже, это были галлюциногенные грибы, которые жители Ломбока употребляют запросто, как мы жвачку. Алена беспричинно прохохотала два дня подряд, решительно ничего не помня о посещении острова, но следующие недели, ощущая боль в области живота, причиненную безостановочным смехом. Ее жизнь превратилась в не кончающееся счастливое приключение! Полное безумие и бесконечную радость!

Она все чаще и чаще ловила себя на мысли, что сидя на коленях, практически совсем голая, всматриваясь в огненный шар заходящего солнца, впиваясь зубами в мягкий душистый плод папаи, она ощущала себя самым счастливым человеком на планете, при этом ясно осознавая, что впереди у нее нет никаких определенных целей и перспектив. Рядом с ней сидел точно такой же как и она сама обнаженный Том, с полным отсутствием идей и планов на будущее, и несмотря на это, чувство радости и внутреннего благополучия накрывало ее ритмичными волнами, порождая в ней веру во что-то сверх естественное, веру в вселенную, в высший разум, в бога наконец.

По вечерам они сидели обнявшись в окружении своего братства, прислушиваясь к треску огромных полений, выловленных на приливе. Соседний остров Суматру, постоянно накрывали цунами и землетрясения, но на Бали об этом узнавали только от прилетевших туристов. Новостями тут никто не интересовался. И когда, вдруг, Алена поняла что прошло пол года, удивлению ее не было предела.

Тем не менее, жизнь лагеря потихоньку менялась, приезжали новые люди, уходили или возвращались старые лица. Юджин и Даша укатили в Америку, где сыграли свадьбу на деньги родственников, и поселились в квартирке, оплаченной родителями американца. Позже Алена узнала, что Даша получив американский паспорт, нашла себе жениха побогаче, как минимум в два раза постарше, и благополучно переехала в дом на голливудских холмах. А Юджин…, он так и продолжал жить с родителями, подкармливаемый любимой мамой и бабушкой. От горя он начал писать сценарии про несчастную любовь, которые нигде и никому не были интересны.

Светка, главная заводила и весельчак в братстве, еще влюбилась и разочаровываясь, раз пять как минимум и на сегодняшний момент, прибывала в статусе невесты сына новозеландского винодела: парня очень красивого и состоятельного. На нем бы ей и остановиться, но знать надо было Светку, в ее голове крутилось столько свободы и простоты бытия, что Алена ни капли не сомневалась, что будут еще женихи и помолвки.

Кто-то побыв в лагере месяцы, собирал свои вещи и возвращался в Европу, кто-то выходил замуж или женился и начинал свое путешествие по свету, кто-то продолжал поиски себя и смысла жизни, но все без исключения любили Бали. Это место, где побывав однажды, будешь помнить о нем вечно. И не важно, что тебя покусали уличные собаки или голодные комары, неважно, что отравившись ты пролежал несколько дней в больнице в 20-местной палате, или что ребром серферской доски тебе рассекло голову. Неважно ничего потом, ведь по каким-то неведанным законам, в памяти остается, только картинка рассветов и закатов, шум океана, запахи франджапуна и садаммаланга, теплые нежные руки балийских массажисток, и ощущение свободы и молодости.

Мало по малом, провожая очередного постояльца братства в аэропорт, Алена начала задумываться и над своей жизнью. Это конечно здорово быть вечно молодой и пьяной, жить по образу и подобию хиппи, ночевать на пляже, укрывшись полотенцем… Но как это не банально, время идет, ей исполнилось 35. И пусть это был самый лучший день рождения всей жизни, полный радости, искренних друзей, подарков в виде пойманных со дна ракушек и новой доски для серфа, тем не менее, она стала старше еще на один год. И остановить этот процесс было невозможно.

Том все также был нежен и влюблен в нее, как и пол год назад. Но мерзкий, отвратительный вопрос: Ачто же дальше? — уже начинал время от времени мучать Алену.

По ночам он говорил с ней на французском, который она решительно ничего не понимала, но слушала затаив дыхание. Английский стал ее родной язык, до такой степени, что даже сны у нее тоже шли на английском. Смешение русской, привычной ей одной культуры, английской интернациональной дружбы и общения, французского слога, который виделся ей исключительно как язык любви: все это делало жизнь Алены такой яркой и романтичной. Ночи на Бали были теплые, простыни белые и влажные, океан ласкал, питал, заряжал счастьем и энергией.

Они, взявшись за руки, лежали в на смятых простынях, и Том рассказывал ей о том как им будет хорошо вместе, как они поженятся, он покажет ей Францию, откроет для нее Европу.

Она уже видела себя мчащейся в машине по дорогам Лазурного берега, прижимая к себе сумочку, в которой лежал французский паспорт. В конце концов, их дети смогут получить великолепное образование, и она по настоящему узнает что значит жить в европейском цивилизованном обществе.

В мечтах проходила неделя за неделей. Тому нужно было возвращаться в Европу чтобы закончить последний курс института. Решение было принято, они возвращались во Францию, но не в Париж, как было запланировано в начале, а в Ниццу, по той простой причине, что оба решили; без моря им теперь не жить. Конечно французская Ривьера даже при взгляде на самую красивую картинку в туристическом каталоге, совершенно не была похожа на Индийский океан. Но, по крайней мере, там были волны, ветер, соленая вода, скалы, утесы, а значит и была жизнь для них обоих.

Том улетал раньше, чтобы подготовить бумаги для перевода в университет Ниццы и приглашение для Алены. Она с грустью смотрела как он кидает в чемодан нехитрые пожитки в виде кучи плавок, стопки книг и сувениров для друзей. С одной стороны, было очень интересно начать новую жизнь, в такой прекрасной стране как Франция, но с другой стороны…

Алена не могла представить себе необходимость каждый день одевать какую-то одежду, садиться за руль и куда-то ехать, к тому же учить этот язык, который состоит исключительно из исключений из правил, и произнести эти звуки можно только выбив у себя несколько зубов. Возможно, придется даже краситься? Макияж? От этой мысли ее слегка передернуло. Алена не пользовалась косметикой больше чем полгода, и чувствовала, что выглядит молодо и естественно. Она вспомнила как впервые. появившись в братстве, нанесла на себя вечерний макияж, и если бы не вовремя перехватившая ее Светка, слыть ей полной дурой.

Ей казалось она по-настоящему полюбила Тома, и понимая важность для него процесса обучения в ординатуре, также осознавая, что полученное им образование принесет материальное благополучие в их совместную жизнь, она решительно отмела от себя все грустные мысли о предстоящем расставанием с Бали, утешив себя тем, что сюда можно вернуться всегда, а вот приглашения пожить во Франции, она может уже и не получить.

Его самолет вылетал в полночь. Все братство выявило желание поехать в аэропорт, но Алена вымолила их не провожать, и у стойки регистрации они стояли одни. Одной рукой Том обнимал ее, а другой свою доску. Пассажиров было много и все они с любопытством наблюдали эту сцену, недоумевая почему парень улетает, а девушка остается на Бали?

Алена не видела и не слышала ничего, ее сердце наполнилось такой печалью и тоской, что она впервые за пол года разрыдалась.

— Ты вернешься за мной? — спросила она.

Том положил чехол на пол, встал на колени и уткнулся лицом в ее колени.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил он, целуя ее дрожащие руки.

— Ты уже спрашивал у меня это сто раз, дурачок, — рассмеялась она.

— Тогда отвечай в сотый раз «Да»!

— Да, да да, — засмеялась Алена, и публика ночного аэропорта Денпасар, как по сценарию любого американского фильма, дружно зааплодировала.

Позже, она стояла на берегу океана, всматриваясь во взлетную полосу, цветными огнями уходящими в черную воду. Самолет Тома разогнался, и оторвавшись от земли, сделал круг над заливом Джимбаран. Алена знала, что там, у окошка, прямо сейчас сидит ее человек и думает о ней. Она помахала рукой и побрела в сторону братства, сопровождаемая стаей знакомых собак, пытающихся наперебой облизать ее руки. Волны с диким грохотом разбивались о землю, сотрясая все в округе, но ей было хорошо и спокойно, по тому, что она была дома, на Бали. «Когда-нибудь, когда-нибудь, я вернусь сюда навсегда и больше никогда не уеду, когда-нибудь…,» — напевала она себе под нос. Вдруг Алена встала как вкопанная. «А зачем надо возвращаться, если можно не уезжать? Если я уже тут?» — спросила она себя.

«ТОМ»! — произнес ветер. Да, все верно, теперь в ее жизни был Том, это и был ответ.

Приглашение пришло через четыре недели, вместо обещанных двух. Время тянулось для Алены бесконечно медленно. Она не привыкла быть одна, спать одна, ходить повсюду одна. В каждом публичном месте к ней тут же подсаживались незнакомцы и заводили банальные беседы. Она накупила учебников по изучению французского языка и углубилась в чтение. Каждый день Алена бегала в интернет кафе и часами болтала с Томом по видеосвязи. Он как-то изменился от городской жизни. Стал каким-то серым, облаченным в черные одежды, под глазами появились синяки. Через два дня после прилета он подхватил простуду, глаза его были красные, нос распух, голова немытая. Однажды она не узнала его изображение на экране. Эта простуда не проходила уже третью неделю и Алена по-настоящему забеспокоилась.

— Ты был у врача? Что он сказал?

Том раздраженно засмеялся: — Он послал меня к врачу?

Она не поняла шутки, предположив трудности перевода.

— Куда он тебя послал?

— У нас тут такая система, ты записываешься к врачу, если повезет, то в течение двух недель он тебя примет, потом приходишь к нему, жутко извиняясь за то, что отвлек его, он спрашивает как здоровье тети Кристины и дяди Поля? Так же рассказывает тебе о свой плешивой собаке, потом, наконец, просит показать тебя зачем-то язык, ну а потом выписывает тебе направление к врачу-специалисту, и еще записывает на следующее рандеву… примерно через две, три недели. Потом ты достаешь из кармана еще 45 евро, и он начинает заполнять страховой полис, в общей сложности процедура минут на 20. После выхода из его кабинета ты уже чувствуешь себя значительно лучше, так как проведя математические расчеты, понимаешь, что поход к еще одному врачу и выписка о его обследовании, будут стоить тебе еще 90 евро и два потерянных дня. В итоге ты все равно получишь рецепт на покупку некоего «секретного» лекарства под названием Аспирин, которое продается повсюду как жвачка и абсолютно не работает.

— Ты сейчас так пошутил? — спросила Алена, — я всегда думала, что медицина во Франции на высшем уровне, и…

— Может ты еще так же про образование думаешь, детка? — засмеялся Том, перебив ее, — Да, ладно, не волнуйся, просто перемена климата, идут дожди, холод собачий, пробки, грязь, и я скучаю по тебе.

Алена заревела. Она поймала себя на мысли, что стала часто плакать. Это был плохой знак, она медленно возвращалась к тому же состоянию, в котором нашла себя, спускаясь по трапу самолета на индонезийскую землю около года назад… Было странно, что Том постоянно рассказывал что-то плохое. У Алены создалось ощущение, что он сам не любили, и даже презирал Францию, и главное был там не счастлив. По телефону, он подолгу описывал все, чем он занимался там без нее. И ей казалось, что все что он делает — это только улаживает проблемы, борется с дураками, высмеивает стиль жизни французов, и все это ему ужасно не нравится. Тогда возникает вопрос: почему Том не уедет оттуда, и главное: зачем он тащит туда Алену, если на Бали они оба были так счастливы?

— Я скучаю по тебе Том, очень скучаю, — захныкала она в наушники.

Вдруг связь прервалась, свет погас, и включился вновь. Балийские парни, хозяева интернет лавки схватились за мобильные телефоны. Такое бывало и раньше. Интернет на Бали шел по подводному кабелю в океане, и порой он рвался, тогда весь остров оставался без связи. Скорее всего, это случилось опять. Том сказал, что приглашение готово, и надо вылетать в Джакарту за визой.

У нее осталось всего пару дней, пару дней на прощание с местом, где она узнала, что такое любовь и счастье, не считая воспоминания о детстве, где счастье было только по тому, что нашел стеклышко.

Алена вышла на шумную улицу Куты. Народ веселился, шумел, обнимался и целовался прямо посреди дороги. Повсюду шныряли ловкие мотоциклисты, из каждого ночного клуба орала музыка, по центру улицы спала собака, которую все машины спокойно объезжали, не смея потревожить ее сон. Из ресторанов неслись запахи жареной в сое китайской лапши, настоящей итальянской пиццы, креветки на гриле, казахский плов, пироги с капустой, японский шашлык. Тут была жизнь во всем. И все это ей правда нравилось. То и дело мимо проезжали знакомые, махая ей руками и зазывая с собой на очередную вечеринку.

— Но жизнь это не вечный праздник, и надо взрослеть, надо брать на себя ответственность за свою судьбу, — бормотала она себе под нос, отмахиваясь от приглашений.

В витрине ее любимого магазина, Алена разглядела белое платье, так похожее на свадебное. Это была маленькая лавка с небольшим ассортиментом одежды, но сшитой точно по копии с фотографий модных журналов. Алена знала, что эти модели шились в доме у пыльной дороги, тремя молодыми девушками, которые никогда не обучались этому искусству, но по какой-то случайности, в итоге получалось всегда красиво и неповторимо. Она постояла у манекена, мысленно примеряя платье на себя, и в какую-то минуту, вдруг отчетливо осознала, что не видит себя в нем. Не представляет себя в виде невесты, не может воссоздать этот образ, являющийся в мечтах каждой женщин. Это опять был плохой знак. Она гораздо отчетливее видит себя, бредущей по берегу океана, или стоящей на доске, или в конце концов, просто голую, совсем без одежды, но только не в свадебном платье.

Поразмыслив, Алена уговорила себя, что сказывается долгое отсутствие жизни в европейском обществе, и все станет на свой места, потому что любовь это сила, и весь мир крутится ради любви, и так далее и тому подобное. В общем, найдя для себя десяток оправданий тому, что произошло, она отправилась в лагерь собирать вещи.

Приглашение было на пути в Джакарту, связь с островом восстановилась, и Алена опять стала проводить время в кафе. Теперь и она выглядела на экране не лучшим образом. Она сильно скучала и к тому же до нее дошли слухи, что родители Тома, с которыми по его словам он был в отличных дружеских отношениях, попросту сочли его желание жениться на какой-то русской, беспросветной глупостью и всеми силами были против. Том хорохорился и не подавал виду, но то ли эта его проклятая простуда, продолжающаяся уже целый месяц, то ли и вправду все было так плохо, но вид у них обоих был ужасный.

— Хочешь, я брошу университет, я найду работу на Бали и мы опять будем счастливы, — в отчаянии кричал он с экрана.

Алена перепугалась: — Что ты такое говоришь? Я скоро приеду, и все будет хорошо.

— Я нашел нам квартиру в Ницце, недалеко от университета, там нет вида на море, но сад очень уютный, ты можешь там заниматься французским, — мечтал Том.

От одной только мысли об изучении этого языка, Алене стало противно, но сказать этого Тому она не решилась. Впрочем, как и то, что за месяц она не продвинулась в обучение ни на строчку. Она уже почти заговорила на местном балийском диалекте, но французский не поднимал в ее душе ничего, кроме раздражения.

— Да-да, как ты здорово все придумал, — заулыбалась она и осознала что врет, не только ему, но и себе. Врет как делала это раньше. Когда же придет эта чертова бумага?

Она подыскивала какую-нибудь красивую, обнадеживающую фразу чтобы приободриться, но вид ее говорил совсем о противоположенном. Алена очень сильно сомневалась в том, что ей стоит выходить замуж.

— Как давно я тебя не видела…

— Шесть недель, — ответил Том.

Алена подумала, что если бы он, к примеру, ответил: «Мы не виделись два года», то она бы ощутила то же самое, она так отвыкла от этого человека. Она знала мужчину, чье тело было покрыто золотым загаром, волосы выгорели на солнце, глаза горели страстью и любовью, От постоянных занятий серфингом, под кожей читалась каждая мышца, он походил на породистого скакуна, он был веселый и сильный… и страстный. А теперь Том напоминал скорее промокшую под дождем собаку с немытыми волосами, облаченную в черную куртку, с вечным насморком и печальными глазами. Она не представляла себе ночь любви с ним, и скорее могла бы вообразить голливудскую звезду у себя в постели, чем то, что видела сейчас на экране монитора. Она отвернулась, но отвернулась не от него, а от отвращения к себе, ощущая себя предателем. Предателем любви. Он ради нее поссорился с родителями, переехал жить в другой город, организовывает ей квартиру, документы, а она… что она? Предательница.

— Ты хоть развлекаешься немножко, у тебя усталый вид, выйди куда-нибудь отдохни, — попросила Алена.

Том обреченно пожал плечами, Алена не поняла его ответ.

— Том, что я буду делать во Франции? — спросила она.

— О, мы будем путешествовать, три часа до Швейцарии, час и мы в Италии, мы поедем на Корсику, на выходные в Испанию. Ты будешь учить язык, я учиться и защищать диплом, все будет хорошо, поверь мне.

— Я иногда думаю, что слишком стара, чтобы все начать опять сначала. Я боюсь Том, — призналась Алена. — Я очень боюсь, что все пойдет не так.

— Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, просто приезжай. У меня такое чувство, что ты готова передумать… Ты так далеко от меня, не бросай меня. Я знаю, что такое жизнь на острове, я готов бросить все, и лететь к тебе, прямо сейчас, ты только захоти, через 20 часов я буду у тебя…

— Нет, нет, — испугалась Алена, — все правда хорошо, я очень скучаю, очень, — прошептала она, зная что это не правда. На самом деле она уже скучала по Бали.

Ночью лежа в кровати, она вслушивалась в обрушивающиеся на берег волны. Она решила признаться Тому, что не поедет к нему, что останется здесь и будет действовать по изначально намеченному плану. Она займется йогой, устроится на работу, денег от сдачи квартиры в Москве было предостаточно. Она даже может снять себе дом, но жизнь в братстве ее вполне устраивала, тут была ее настоящая семья, таких же как она сумасшедших людей, упорно не хотящих признать, что они стареют, и в один день может оказаться слишком поздно вернуться в привычный мир. В мир, где есть слово работа, долг, обязательство, брак, образование и другие цивилизованные слова. Она все отчетливее начинала осознавать, что любила не Тома, а просто мужчину. Мужчину с потрясающим телом, красивого, здорового, страстного и влюбленного в нее до безумия. В сущности, она просто любила его тело. Было тяжело и больно осознавать это, но она не могла обманывать себя вечно и когда-нибудь эта страшная правда выплывет наружу, и может быть будет уже слишком поздно что-то менять тогда. Но еще труднее было то, что Алена не верила до конца в свои размышления… Может просто она отвыкла от Тома, может ей страшно уезжать из рая, может…

Согласно разуму, она должна дать себе шанс пожить в Европе. В стране с высоким уровнем жизни, образования и медицины. Она вдруг осознала, что думает о Франции, так будто читает строчки из политинформации, а на самом деле она ее совсем не знает. И судьба дает ей шанс познакомиться с Европой, пожить всего лишь в нескольких км от Монако, от таких мест как Антиб, Сан Тропе, Канны. Разве это не царский подарок за все то, через что она прошла в Москве. Эта унизительная система образования, вонючие грязные офисы в начале карьеры, и снобские, но мертвые в последние дни ее карьеры. Эти пробки, лживые друзья и любовники, убогие московские квартиры, взяточничество чиновников, подлость ментов, кругом обман, вранье, нестабильность, двуличие… Алена не на шутку взбесилась, вспоминая, о столице.

Она вспомнила себя выкинутой с дороги милицейской машиной в кювет, по тому, что нужно было дать дорогу чиновнику. В 30 градусов мороза, она рыдала в перевернутой на бок машине, пытаясь дозвониться до страховой компании, которой было заплачено за помощь на дороге. Никто не остановился, чтобы помочь ей. В ответ она слышала, только автоответчик, и многообещающую рекламу. Потом она шла по ночному шоссе и пыталась поймать машину, но останавливались только дальнобойщики, принимающие ее за проститутку. В окончании истории ее подобрал милицейский уазик и увез в отделение, засунув на заднее сидение с вонючими таджиками. У нее отобрали новый телефон, стоивший ей половину зарплаты, в файлах которого был отчет о проделанной работе. Алена вернулась домой под утро, подхватив воспаление легких, закончившееся увольнением с работы, за сорванную встречу. И подобных историй в ее жизни было предостаточно, и что же она еще тут себе думает? Выбирает.? Конечно, надо ехать, надо начинать новую жизнь там, где ее ждет любимый человек, они увидятся и все станет по-прежнему. Глотая слезы радости от принятого решения, она, наконец, заснула. Утром пришла бумага из Джакарты о полученном приглашении, ожидание которого растянулось почти на два месяца, вместо пары недель…

Провожать Алену вышел весь лагерь. Светка рыдала как сумасшедшая, причитая и всхлипывая так, что у Алены создалось впечатление, будто ее провожают навсегда. Или даже провожают в последний путь. Да и вообще все были какие-то грустные. Как выяснила она потом, из долгой переписки, которую вела холодными зимними ночами с некоторыми обитателями братства, все грустили по тому, что просто уезжал «еще один человек». Это означало, что когда-нибудь наступит день, и каждый должен будет уехать, улететь, уплыть, одним словом покинуть Бали, то единственное место на всей планете, где все до единого обитатели лагеря были счастливы. Все понимали, что когда-нибудь наступит конец, у каждого он будет свой: конец сбережениям, мечтам, отношениям. Но этот день неминуемо придет, потому… потому что все кончается. Потому что мы конечны. Вот кажется и Аленина молодая любовь, похоже тоже начала подходить к концу. Так плохо в жизни, как в тот момент ей еще никогда не было. Ее душа, тело, каждая клеточка ее мозга кричали ей: «Останься!». Но то, что люди называют разум, логика, рациональность подталкивали: «Конечно уезжай, такой шанс!»

Она обняв каждого, ощущая теплоту и искреннюю привязанность, удалилась на берег океана. В груди сильно болело. Стая собак легла у нее ног, бросая на нее тоскливые взгляды. За горизонт упала звезда: «Я хочу вернуться сюда»: прошептала Алена и смыв горькие слезы теплой океанской водой, поплелась к ожидавшей ее машине.

В зале ожидания, перед посадкой в самолет, она вдруг потеряла сознание. Очнувшись Алена увидела встревоженные лица балийских врачей, заботливо уложивших ее на свои колени.

— Мадам, мадам, что случилось? — заглядывая ей в глаза, ласково спрашивал молодой доктор, — Что мы можем для вас сделать?

— Ничего, ничего, — шептала она, — уже ничего нельзя. Спасибо.

На дрожащих ногах она зашла в самолет.

Формальности с визой были легко улажены. Уже через два дня она летела во Францию. В Джакарте Алена немного успокоилась, часами болтала по интернету с Томом. Она побродила по городу, привыкая к огромному количеству людей на улицах, к пробкам, к одетым в костюмы людям. На Бали она провела счастливые месяцы, не замечая как неслись дни, в которых растворилась вся ее печаль и боль, привезенная из Москвы. И вот чем ближе к отъезду, тем больше заполнялось ее сердце все той же старой тоской и неопределенностью. «Все будет хорошо, все будет хорошо», — шептала она как заклинание, когда в иллюминаторе показалось Лазурное море южного берега Франции.

Под крылом потянулась длинная полоска земли. Море и вправду было лазурного цвета, туда сюда скользили яхты и несмотря на глубокую осень, повсюду чувствовалась жизнь: ветки дорог переплетались с многочисленными развязками, повсюду мигали сигналы светофоров, разноцветные машины спешили по всем направлениям и хвост тонкого красного поезда исчез в одном из туннелей.

— Не Бали, — оценила Алена, с интересом разглядывая приближающуюся землю. Там на посадке можно было разглядеть только гребни волн и макушки пальм. Самолет коснулся взлетной полосы и покатился по европейски вылизанному, чистому аэропорту. Через 10 мин она прошла паспортный контроль и через стекло вдруг увидела Тома, который с нетерпением бросал взгляды в толпу. Алена бросила сумки, и не думая ни о чем понеслась навстречу. Она прижалась ладонями к холодной витрине и плакала. Том гладил ее руки и что-то кричал. Как же она соскучилась, как она могла думать, что не любит его, такого родного и близкого ей человека.

— Иди, иди, — кричал он, указывая ей на дверь.

Там на Бали, она почти уже решилась, почти уже представила себе жизнь без него, и вдруг сейчас в одну секунду поняла как ошибалась, как на самом деле любила. Ведь только благодаря этой разлуке, она поняла то, чего так давно боялась и избегала: любить.

Прорвавшись сквозь неторопливых людей медленно выходящих из зала прилета, она рухнула в объятия Тома и долго плакала у него на плече. Том был ошарашен такой неожиданной истерикой, но списал все на долгий перелет и разлуку. Он тоже очень соскучился по этой «чудной» русской.

«Наконец то», — вздыхала Алена, сидя в такси, — «весь этот кошмар кончится. Наконец-то глупые мысли оставят мою бедную голову, я выучу этот язык ради Тома, я буду хорошей женой, я больше никогда не расстанусь с ним», — думала она вцепившись в его куртку.

И она вдруг опять разрыдалась, но на этот раз от счастья.

Спустя час она лежала в объятиях Тома и сладостно улыбалась, она даже не заметила, куда они приехали. Прямо с порога он зацеловал ее так сладко…, так страстно, что она почти потеряв сознание, рухнула на пол, очнувшись только что. Она любовалась его обнаженным торосом, бедрами, шеей со вздутыми венами. Алена уткнулась носом в него, и дышала, словно это была ее последняя возможность глотнуть кислород. За окном опустилась ночь, но свет зажигать не стали. Они пролежали в объятиях друг друга до самого рассвета, то проваливаясь в глубокий сон, то как сумасшедшие, впиваясь в друг друга вновь и вновь. Взгляды их растворялись друг в друге полные нежности и радости.

— Ну где же ты был, где же ты был, — в сотый раз спрашивала Алена, и эти слова песней звучали у нее в голове. Никак не укладывалось, как можно было жить без него два бесконечных месяца и перемалывать в голове всю эту чушь? Нет, лучше пусть в палатке, в городе, в пустыне, под водой, но только с ним.

— Расскажи мне, как ты жила без меня? — спросил Том.

— Я не жила без тебя, прошептала Алена, — я сходила с ума, я практически рехнулась, и если бы это чертово приглашение пришло днем позже, мы могли бы уже не встретиться.

— Если я не ошибаюсь, — спросил Том, — ты хотела меня бросить?

Алена промолчала.

— У тебя бы ничего не вышло… я дал себе слово, если ты не получишь конверт, я вылетаю к тебе. Но ты его получила, и я страшно расстроился. Я уже даже забронировал билет и собрал вещи, когда ты позвонила. Я так хотел вернуться туда.

— Правда? — не веря своим ушам, прошептала Алена. А как же тут, твой диплом, работа, планы?

— Ты еще не знаешь, что такое Франция, — усмехнулся Том, — она убивает личность, превращая людей в стада, делая из них шаблоны и стереотипы. Ты никогда не сможешь быть тут самой собой, делать то, что ты хочешь и говорить то, что ты думаешь, ты…

— О Господи, Том, зачем ты мне все это говоришь сейчас, почему мы тут, ведь не ты ли мне описывал Прованс, не ты ли с восторгом рассказывал про Альпы и Корсику? Что ты мне прикажешь сейчас думать, — взмолилась Алена, — Том я сойду с ума!

Том обнял ее и прижал так сильно, что что-то хрустнуло в ее плече.

— Прости меня, я весь на эмоциях, этот переезд из Парижа, все административные формальности, поиск квартиры, ссора с родителями.

Он замолчал.

— Все будет хорошо, все наладится, мы попробуем, — он повернулся к Алене с натянутой улыбкой, — Мы попробуем… да?

— Да, — ответила она, в конце концов, у нас всегда есть Бали.

С первыми лучами солнца, они наконец заснули.

Ноябрь был ужасно холодный. Впрочем, как и октябрь, и все последующие месяцы вплоть до следующего июля. Самое смешное было то, что все французы пытались убедить Алену в обратном. В тот день, когда набережная Ниццы была завалена снегом, а ночная температура едва поднималась до 2 градусов, все как один убеждали ее, что на улице тепло. Она носила зимние сапоги на овчине, настоящую шубу из тосканской козы, шапку, и сходила с ума, от мысли, что на Бали прямо сейчас, сию секунду +30.

Было не просто холодно, а отвратительно холодно: с моря дул ледяной ветер, а с неба, аж до середины мая шел мерзкий мелкий дождик. Все мечты о жизни в Кот д'Азуре, на южном побережье Франции, рухнули как песочный замок. Теперь, она уже с уверенностью могла сказать, что из-за близости Альп, юг Франции пригоден для жилья только 3 месяца в году, начиная с середины июня. Все остальное время погода меняется каждую четверть дня, и выходя из дома, не лишнее прихватить с собой все варианты одежды начиная с купальника и заканчивая зимним пальто.

Тем не менее, жизнь продолжалась, и большую часть дня она проводила в школе французского языка, по вечерам изнывая от головной боли, не понимая как может быть в одном языке столько исключений, нелогичности, лишних слов и времен, а главное зачем ей все это надо учить?

Том с утра до вечера пропадал в институте, он уходил в 7 утра, прибегал перекусить на обед в то время, когда она была на курсах, так что встречались они поздно вечером. Она с тупой болью в голове от склонения глаголов, а он уставший и опустошенный после 10 часов сидения за партой.

В период каникул он подрабатывал на разных работах, а она высыпалась. И опять не было гармонии, свободного времени, не было радости и смысла в том, что она делала тут. Алена познавала новую страну, и все с чем бы она ни сталкивалась, ей совершенно не нравилось.

Безусловно, ландшафты, лазурное море, Альпы всего в нескольких минутах езды от их дома, все это было прекрасно, но жизнь не заканчивается на созерцании гор и морей, и нужно было как-то существовать в этом мире ограниченном рамками и условностями существования развитой цивилизации.

По мнению Алены люди были тут странные, они говорили много размахивая руками как крыльями, выплескивали много лишних слов, используя французский язык полный излишеством выражений, но их слова ничего не значили. Слова вырывались из французов легко и быстро, но за ними стояла пустота: пустые обещания, улыбки, ничего не значащие комплименты или чаще всего жалобы. Слово которое у французов было в крови, это: Fatigue. Это выражение: «Я устал», она слышала десятки раз в день, и даже маленькие дети без устали повторяли его во всех местах от школ до пляжей.

Уж что-что, а жаловаться они умели: по подсчетам Алены в день она слышала слова — «Я устал, мне плохо, я больна, истощена, измотана» — как минимум раз 20. Все, начиная с садовника во дворе и заканчивая ее преподавателем в школе, были с самого утра уставшими до изнеможения. Позже, она поняла, что этому учат в яслях, так как через каждые 15 минут тут полагалось, чем бы ты не занимался, делать перерыв для отдыха. Таким образом, к совершеннолетию у молодых людей, уже четко сформировывался инстинкт быть уставшими непременно вслух вещать об этом всем окружающим, сопровождая это утомленными жестами и вздохами.

Французы много говорили, без остановки сплетничали, давали обещания и едва ли их выполняли. Сначала Алена просто хотела, чтобы все замолчали, и перестали что-то обещать. Потом она научилась не рассчитывать на сказанные слова, а позже вообще пропускала их мимо ушей. Потому, что если кто-то клятвенно пообещал перезвонить тебе, это значило, что он не сделает этого никогда, уж будьте уверены. Потому она научилась приспосабливаться к этому врожденному чувству вранья, ни на кого не рассчитывала и все делала сама. После жизни на Бали все это было дико и не понято — зачем все врут.

Когда было холодно — они говорили жарко, когда дешево — они кричали как это дорого, на долго они говорили быстро, а на грязь — они в один голос кричали — какая чистота. Первое время она думала, что она сумасшедшая, ведь не может быть так, что все говорят день, но она то четко видит, что ночь. Потом правда, привыкла и осознала, что спорить бесполезно. Все без исключения французы видели и слышали только то, что они хотели сами и переубедить их в этом было совершенно невозможно, так начинать это делать нужно было с конца 17-го века.

Алена и вправду сходила сума от таких отношений, на Бали она привыкла доверять людям и их обещаниям, улыбки там были искренние, а рукопожатия сердечными, по сравнению с поцелуями французов. Целовались тут все без исключения, и для нее было совершенно ненормально то, что она должна делать это с уборщицей, булочником, соседями, с людьми, представленными ей впервые, к тому же неприятными и неопрятными. Целовались повсюду по сто раз в день, и по этой же причине все постоянно болели, перенося заразу друг на друга.

На Бали же здоровались на почтительном расстоянии друг от друга, протягивая одну руку, а другую прижимая к сердцу, тем самым подчеркивая уважение и искренность слова «Здравствуйте».

Приближаться к человеку близко было неприемлемо, и считалось нарушением личного пространства, лишь только близкий друг мог коснуться тебя рукой, не говоря уже о поцелуе.

Тут, во Франции, целовались на каждом шагу с одними и теми же людьми утром и вечером, и если даже выходили на пару часов, то по возвращении опять лезли целоваться. Алене приходилось притворяться вечно больной, чтобы избежать этого сумасшествия.

— Так принято, так повелось много лет назад, — объяснял ей Том.

— Но я не знаю их, — кричала она, — я понятия не имею кого они касались до меня, кто знает?

Том старался помочь, объяснял их нравы, но это едва ли помогало Алене. Она чувствовала себя совершенно чужой, и никто даже не пытался ее в этом переубедить, а только лишь подчеркивал ее различия с местными. Иностранцев тут не любили вообще, а богатых иностранцев откровенно ненавидели, туристов терпели и сваливали на них все грехи: повышение цен, пробки и даже загрязнение атмосферы.

— Нам повезло, мы не богачи, — шутил Том, так что у тебя есть шанс тут прижиться.

Но было не смешно. Деньги Алены исчезали со скоростью света. За сдачу своей московской квартиры в центре, Алена позволяла себе на Бали буквально купаться в роскоши. Обеды в ресторанах с крабами, австралийское Шардоне, ежедневные часовые массажи, такси, уроки живописи, развлечения… Тут же за каждый шаг нужно было платить по полной. Продукты в магазинах были дорогие, походы в ресторан буквально разоряли, и потому были редки, из-за постоянно меняющейся погоды одежды пришлось купить много, но самое ужасное было то, что за коммунальное содержание своей крохотной убогой квартирки в Ницце, они платили в два раза больше, чем получали за московскую. Свет, вода и газ, то, без чего нельзя было жить, уничтожили почти все Аленины сбережения. Однажды ей пришла в голову дикая идея, что Том просто позвал ее сюда, чтобы оплачивать содержание квартиры, в то время, пока он учился в университете. Его заработка, полученного на каникулах, едва хватало на покупку еды до следующих отпускных. Каждый день она получала конверты со счетами, и каждый день она ходила на почту и в банк, стоя в длиннющих очередях из стариков, чувствуя себя пожилой дамой живущей на нищенскую пенсию.

На эти деньги на Бали они могли иметь большую виллу с видом на океан, а милая балийская девушка помогала бы с уборкой и готовкой, и было бы все время тепло и счастливо. Тут Алена и стирала и готовила. и мыла, и выполняла всевозможные поручения. То Тома сходить в химчистку, то на рынок, то в банк, и опять убирала, гладила и готовила. Никуда они не ездили: ни на обещанную Корсику, ни даже в соседнюю Италию. Не было времени, сил и просто нормальной погоды для путешествий.

Она занималась любовью машинально. Она вспоминая то, как это было на Бали, и лишь отголоски той страсти и желания, давали ей силы все еще находиться во Франции, надеясь, что весь этот кошмар называется адаптационный период, и он непременно должен кончиться. Она много и подолгу болела, чувствуя себя постоянно уставшей. По ночам, смотря на спящего Тома она плакала, гладя его волосы, а утром не могла проснуться из за бессонницы, мучившей ее по ночам. Повсюду она была чужая: ее французский не продвинулся ни на шаг, несмотря на ее усилия и желание угодить любимому человеку. Ее упорно не понимали или скорее отказывались понимать, нарочно, как ей казалось, говорили быстро и не желали повторять, а то и вовсе поняв, что она иностранка просто разворачивались в другую сторону. Практически никто не говорил по английский, а если и утверждали, что говорят, то в реальности едва ли могли сосчитать да 10. Знать английский во Франции считалось неприлично, так объяснила ей пожилая дама собачкой, к которым у Алены было особое отношение.

Собаки во Франции были у всех, их таскали за собой повсюду в кино и в рестораны, потому улицы были завалены их какашками, и это на самом деле являлось национальной гордостью Франции, неким вызовом нормальным людям, вот типа смотрите как мы любим животных, что даже их экскременты нам не противны. Человека, у которого нет собаки французское общество попросту отвергало. Иногда Алена казалось, что даже собаки имеют тут больше прав проживания, чем она. Они были маленькие, мерзкие, грязные и совершенно невоспитанные. Или огромные, нечесаные, вонючие до одури, и тупые. Алена ненавидела собак всей душой, она твердо считала этих созданий предателями, лицемерами и подлизами, что соответствовало мнению Алены и о самих французах. Собак возили в колясках как малышей, одевали в дурацкие костюмы, водили к собачим психотерапевтам, ради них отказывались от отпуска, уходили с работы, чтобы за ними ухаживать, им читали, показывали собачьи фильмы, нанимали сиделок, создавали дома престарелых, кормили из тарелок прямо на столе ресторанов, и постоянно с ними целовались. А потом целовали друг друга.

— Я схожу с ума, мне все это кажется, — шептала себе под нос Алена, с отвращением разглядывая очередную мадам, буквально облизывающую крохотную грязную тварь, похожую на крысу.

— Это же собака, она ходит по земле, гадит, грызет…, — пыталась она спорить с французами. Но в ответ только наживала себе врагов.

На Бали, местные рассказали ей легенду: почти все балийцы верили в реинкарнацию, и с давних пор считалось, что хорошие люди в новой жизни остаются людьми, а плохие превращаются в змей и собак. Бездомные и безродные шавки бегали стаями по острову, и пугали туристов своим диким плешивым видом. Со слов самих Балицев все они в прошлом были злобными и гадкими людьми, рыскающими в новой жизни по помойками, гонимые отовсюду и приносящие одну только грязь. Одним словом собак на Бали не жаловали, но и не пинали, и это отношение очень нравилось Алене. Во Франции же, в рамочке на стене скорее можно было увидеть картину мерзкой собачонки, чем любимого мужа, детей или внуков.

Но самое главное было конечно же не мерзкий характер французов, и не те правила, которыми они поставили себя и всех окружающих в жесткие рамки существования, а то, что Алене просто тут не нравилось. Не нравилось и все. Не лежала у нее душа к этому месту, не радовало редкое солнце, не сжималась от счастья сердце даже в объятиях Тома. Отношения совсем разладились. День и ночь она была поглощена мыслями, борющимися в ее голове. Уехать-остаться. Ее жизнь теперь мало чем отличалась от ее прежней московской, разве, что бытовых проблем было побольше, да и язык, этот воспетый миром французский язык, ставший ей ненавистным до тошноты, никак не давался. Квартирка, которую снял Том, была прямо говоря убогой. Через крохотные окошки доносились звуки дороги, старые, не отмывающиеся ничем полы скрипели ужасающе, трубы в стенах урчали, шумно заявляя о том, что соседи посетили уборную. Батареи отопления отсутствовали, так как считалось, что на юге Франции вечное лето, а то что, что климат на планете уже давно изменился, и теперь даже в Ницце и Каннах зимой лежит снег, французы признавать не хотели. И дело было вовсе не в том, что они не могли поменять эту квартиру на какую-то другую, а в том, что за такую цену было совершенно невозможно найти что-то лучше, а только намного убогее и омерзительнее. Это был удел большинства квартир и домов лазурного побережья Франции, так как их владельцы, живущие старыми привычками, стереотипами и стандартами, не хотели признавать, что жизнь давно изменилась, и что всего в 100 км от них на границе с Швейцарией, уже успешно закончены испытания атомного колайдера, а посмотрев в ночное небо можно увидеть там сотни спутников. Наступал 22 век, а состояние недвижимости во Франции все еще оставалась где-то на пороге начала 18.

У Алены разрывалось сердце от жалости к себе, она похудела, глаза потухли, голос стал тихий и ноющий как у жалкой шавки. К тому же она постоянно болела, уже несколько месяцев она носила в себе ничем не вылечиваемый насморк, а по ночам ее душил такой сильный кашель, что слезы брызгали из глаз от боли. Но Том держал ее так крепко, что стоил ей лишь заговорить о возвращении, он превращался в мужчину мечты и читал ей стихи, приносил завтрак в постель, часами делал массаж и покупал маленькие подарочки. Он все говорил, говорил о том как он закончит университет, и он получит хорошую работу, о том как они снимут дом на берегу. Три раза он делал ей предложение, и все три раза она решительно говорила — нет. Но потом наступала ночь, полная ласок, слов, обещаний, и она оставалась опять.

Порой Алене невыносимо хотелось утроить скандал, хлопнуть дверью и уже никогда не вернуться, но он тщательно предвидел такие ситуации и умудрялся успокоить и приласкать ее, и она опять оставалась, ненавидя эту любовь. Зима казалась ей проклятым, нескончаемым сном. Наказанием, расплатой, адом. Впервые в жизни она молила время идти быстрее. И оно на само деле неслось, текло с бешеной скоростью оставляя позади страшные разочарования, досаду и боль. Оставляя позади ее жизнь.

Живя якобы в правовом государстве, Алена ясно осознавала на сколько хрупок этот миф о наличии прав и свобод французов. Не смотря на то, что на каждом шагу провозглашалось равенство и братство, в реальности люди были втиснуты в жесткие рамки и окружены несчетным количеством правил и законов. Свобода французов являлась абсолютно вымышленной, на самом же деле все они жили руководствуясь рамками определенного поведения, были ужасно закомплексованными и обидчивыми, следовали каким-то ими же самими выдуманными расписаниями и шаблонам, и даже в школах отклонение от программы считалось каким-то преступлением.

Стадное чувство было развито до такой силы, что любой человек, пытавшийся показать свою индивидуальность, или быть оригинальным в своем мнение или действии, автоматически считался ненормальным. Вся их свобода ограничивалась исключительно возможностью безвизового передвижения между странами, разрешением кричать лозунги посередине улицы, и устраивать бесконечные забастовки и протесты.

И при этом, несмотря на разведенную ими бюрократию во всех отраслях жизни, включая личные отношения, была возможность договориться, наладить связи, что-то придумать и найти контакты, что еще раз подчеркивало, отсутствие настоящего равенства и свободы. На каждый закон имелся родственник, работающий в мерии или полиции, а на каждого родственника там работающего был закон. Таким образом в общем повсюду царил бардак и невозможно было разобраться где правда, где закон, где связи, а где вообще неконтролируемый беспредел.

Алена сходила с ума от всего этого и искренне пыталась понять, расспрашивая мнение людей, задавая резонные вопросы, что тут же немедленно, причисляло ее в ранг ненормальных и клеймило ее не иначе, как «сумасшедшая русская».

«Безумие…» — думала она. — Все так стремятся сюда, так воспевают это Лазурный Берег, который на самом деле лазурным бывает всего несколько недель в году, при определенном освещении солнца и неба. А я только хочу уехать отсюда и забыть, навсегда забыть этот опыт. Я определенно не могу жить с этими людьми. И если уж говорить откровенно, то даже Шарль Де Голль, президент Франции, вообще-то не слишком любил французов, полагая, что они не достойны своей великой страны…».

Алену буквально убивали их стереотипы поведения, повадки и нравы. Больше всего она ненавидела их обеды. Не существовало для этой нации ничего важнее обеда. Питались они обильно, долго, заливая обед внушительной порцией вина и пива, и ликера напоследок.

Торопиться за едой, думать о своих обязанностях перед другими, а уж тем более о работе — слыло дурным тоном. Опоздание на обед, впрочем, как и окончание обеда раньше времени, приравнивалось к преступлению против самого себя. Мужчины и женщины, старики и дети, политики и балерины, левые, правые, анархисты, иммигранты и богачи — все они превращались в единое, поглощённые только одной мыслью: Поесть!

Операционные закрывались, соревнования отменялись, полицейские останавливали погони, и даже французские преступники прекращали безобразничать и воровать в период с 12 до 2. Француз никогда не остановит свой обед, случись наводнение или пожар, ничего не выведет его из равновесия и не отвлечет от поедания утиной печени или свиной ноги. Никто из них не двинется с места во время ритуала поглощения еды, ибо нет ничего на свете священнее этой церемонии. И то, что было свято для них, казалось Алене таким ничтожным и примитивным культом еды.

Самое ужасное виделось Алене, что это был не культ еды в виде рекламы здоровой пищи и образа жизни. А на самом деле было проявлением эгоизма, возможностью законно и нагло крикнуть в лицо всему миру: «Я ем и мне наплевать на всех вас!»

Жизнь на французской Ривьере полностью парализовалась в период обеда, и никакие мольбы о помощи, или нужды других, не могли переиначить этот обряд чревоугодия. Однажды, в отделении скорой помощи Ниццы, Алена просидела около часа с наполовину отрезанным пальцем, в ожидании пока дежурный врач прикончит свою трапезу, состоящую из нескольких разложенных по столу пластмассовых мисок с разной едой и шоколадного суфле, в серебряной бумаге. Капли крови медленно падали на больничный пыльный пол. Доктор равнодушно рассматривал ее через стекло, болтая по телефону со своей подружкой, так как есть в одиночестве во Франции, был еще больший позор, чем не есть вообще.

Никто на Бали не посмел бы даже думать таким же схожим образом, как думают французы. Там наоборот высмеивалось стандартное, предсказуемое и шаблонное поведение европейской нации, и всячески приветствовались люди с причудами, которых назывались яркой индивидуальной личностью, но никак не чокнутыми. Потом Алена вообще перестала даже пытаться общаться с французами, так как они слышали только то, что они хотели слышать и все общение напоминало игру в одни ворота, которая всегда заканчивалась проигрышем Алены, и последующим разочарованием. Она бросила изучать французский, но Тому не сказала, тем самым уже заранее настроив себя на то, что рано или поздно покинет эту страну. Его не было дома по целым дням, и она пропадала в интернете, читала книги, но в большинстве времени просто спала, прячась от дикого холода, идущего от стен и полов под толстенной периной, по ее настоянию и через жуткий скандал купленной в дорогом магазине на рождественской распродаже.

О поиске работы не было даже и речи. Без разрешений и документов не брали вообще никуда. Это был абсолютно противозаконно и жестко контролировалось. А так как в статусе невесты добыть такие бумаги не предоставлялось никакой возможности, то приходилось тупо выполнять обязанности по дому, устраивать быть и ухаживать за Томом. Это убивало Алену. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой бесполезной и ненужной.

Ночь на рождество она напилась как сапожник и уткнувшись в подушку волком рыдала, проклиная день встречи с Томом. Он страдал рядом с ней, но упорно не хотел отпускать ее. Том умолял, просил, обещал, а она не верила, что все это когда-нибудь забудется, и то время, которое он называет каким-то административным противным словом «иммиграционный период», кончится. Тогда почему, спрашивала она его в сотый раз, этого периода не было на Бали? Почему время там остановилось, и каждую секунду она испытывала счастье и благодарность?

— Почему, — кричала она пьяная, выйдя на балкон, — почему вы все тут такие злые и лживые собаки?

Но пустой город молчал, и в рождество, и на новый год, на улицах стояла гробовая тишина. Французы сидели по своим домам и жевали одинаковых уток из супермаркета под разными соусами… А в час ночи, все окна в квартирах гасли, и только пьяные гуляки, марокканские иммигранты, изредка выкрикивая что-то невнятное, проходили под спящими балконами, выписывая похабные слова на фасадах старинных зданий и царапая гвоздями покраску нерадиво припаркованных новых машин.

Дождь который зарядил еще в ноябре, и шел не переставая. Он испортил все праздники. Наряженные повсюду елки, размякли и развалились, унесенные ветром игрушки и поделки из бумаги, валялись как мусор по улицам городов и взгляд на них вызывал слезы. «Как будто кто-то долго готовился к празднику, а потом пришел злодей, пришел и все разрушил» — думала Алена.

В рождество задул страшный ветер, волны заливали на проезжую часть и блокировали движение, все шествия были отменены, концерты и гуляния под дождем были жалким зрелищем. Убожеством. Пиром во время чумы. Чистым лицемерием. Король был голый.

В такой же атмосфере прошел и карнавал Ниццы, и праздник фиалок, день мимозы, и парад цветов. Дождь залил все приготовления… Все, что бы ни организовывали французы, было обречено на провал. Все охали и вздыхали, что такое случается «в первый раз и никогда еще не было так плохо», но на самом деле все врали сами себе, так как все это повторялось из года в год, и в следующем году не обещало быть лучше.

Алену тошнило от вранья и лицемерия. «Ну признайте же, что тут ужасная холодная и слякотная зима. Перенесите елки и концерты в закрытые залы, делайте игрушки из пластика, а не из бумаги, и купите, наконец, теплые зимние сапоги и установите отопление в домах!» — говорила она серой толпе. Но над ней только смеялись и на следующий год опять мокрые от проливного дождя елочные шары катились, погоняемые ветром по заснеженным пустынным улицам.

На новый год Алена спала в свитере и шерстяных носках, присланных ей из Москвы. В ванну она заходить боялась. создавалось ощущение, что там произошел взрыв и с тех пор все так и осталось: местами отсутствовала плитка, краны развалились, трубы текли. Мыться она ездила в бани английского гольф клуба в 40 км от Ниццы, благо что не в сезон вход туда стоил очень дешево и кроме нее там не было ни одного человека. Мыться во Франции было не принято… На рождество ее посетили родители. Мама долго плакала и причитала: «Поехали домой, ты поспишь в своей комнатке, я тебя вылечу, согрею, накормлю». Алена плакала и молчала.

Проснувшись наутро после нового года, она дала себе слово подождать до лета, и если ничего не изменится, то она уедет, просто исчезнет и все. Тихонечко соберет чемодан и просто сбежит. Не нужна ей больше никакая любовь, если от нее одни неприятности, если все, чем она живет это смирение. Лучше уж не жить. Лучше быть не влюбленной и свободной, чем спать на чьем то, пусть и дорогом тебе плече, и при этом быть совершенно несчастной.

По ночам ей снилось Бали, желтые песчаные пляжи, шум волн. В своих снах она гуляла под теплым тропическим дождем, рассматривала ярких красочных попугаев, собирала огромные душистые цветы, ракушки. Как она любила ракушки. В ее комнате на Бали эти чудеса океана валялись по всюду, а она проходя мимо всегда останавливалась и трогала пальчиком их шершавую поверхность пальчиком, мечтательно закрывая глаза. Откуда такие мечты о ракушках? — думала Алена. Может и правда, что все мы вышли из моря… По ее щекам текли теплые соленые слезы, она глотала их представляла себе соленый океан. Проснувшись, она находила себя лежащей в свитере, в старой промозглой квартире, где за окном в 5 утра разгружали мусорные баки арабы, и горькие душащие ее слезы боли вновь подступали к горлу.

— И зачем я тебя только встретила? — шептала она глядя на Тома. А он словно почувствовав ее настроение, тут же расщедривался на такие слова и ласки, что любая женщина на ее месте сошла бы с ума от счастья. Но только не Алена. Ей уже было все равно.

В начале весны она получила длинное письмо от Светки с открыткой Эйфелевой башни. Дрожащими руками она вскрыла конверт прямо на лестничной клетке и слезы хлынули из ее воспаленных от простуды глаз.

Светка собиралась замуж за какого-то француза, а скорее даже не за француза, а за Париж, и взахлеб расписывала свои планы на будущее, мечтая о бутиках и завтраках с горячими круасанами.

Алена читала и с уст ее, каждую минуту срывалось: «Вот дура, ну какая дура!»

Она узнавала себя в каждой строчке письма и плакала от осознания, что все ее мечты не просто треснули, а разрушились и рухнули, а потом еще и сгорели.

Она вернулась в квартиру и написала ей всего несколько строк.

«Если ты живешь свободой, если хочешь делать то, что тебе нравится, если ты веришь в искренние улыбки и рукопожатия, если любишь когда тебя окружают добрые и открытые люди, если солнце и тепло значит для тебя все, если каждую минуту своей жизни ты благодарна и счастлив а — оставайся на Бали».

Это все. Потом она поразмыслила еще и написала длинное письмо, в котором пронеслась вся ее жизнь с момента приезда, вся ее боль, мысли, сомнения и страхи, она не заметила, что наступила ночь, и в дверях зашуршал ключами Том. Алена быстро спрятала конверт и рванула ему на встречу, вцепилась в него всем телом, захватила сзади руками и уткнулась в мокрую от дождя куртку.

— Том, отпусти меня, — прошептала Алена, медленно сползая на колени, — если ты меня любишь, отпусти…

Он ошарашенно молчал. Он давно уже знал, что она бросила учить язык, что часами сидит в интернете, подыскивая себе билет на Бали, что тайно переписывается с друзьями из лагеря. Он знал как она ненавидит Францию и конечно готовил себя к тому, что в один день она исчезнет. Но он уже не представлял себе жизни без нее, да и какой в ней вообще был смысл, если не Алена. Там на Бали все случилось так быстро, и никто не думал, что курортный роман с его стороны перерастет во что-то огромное, настоящее, но увы не светлое. С тех пор как он покинул остров, и его, и ее жизнь больше походили на ад.

Когда он вернулся в Париж, чтобы оформить свой перевод на юг Франции и поговорить с родителями, ему и в голову не могло прийти, что все так закончится. В своих мечтах он планировал закончить факультет, устроиться на работу, взять кредит и купить достойное жилье. Они должны были пожениться и быть счастливыми, так как это положено во всех сказках. Но родители наотрез отказались помогать, они даже не захотели познакомиться с Аленой, приняв ее за какую-то аферистку, пожелавшую получить французский паспорт.

— Да кому он нужен, этот чертов паспорт, кричал на них Том, — чтобы всю жизнь платить бешеные налоги, чтобы жить как серая мышь, по тому что иначе во Франции нельзя, или чтобы, что? Что он дает?

Но родители не хотели ни слушать, ни понимать, и потеряв людей, на которых он так сильно надеялся, он продал свой мопед, установку и компьютер, и переехал в Ниццу, где на оставшиеся деньги удалось снять крошечную квартирку, после жизни на Бали, скорее напоминающую собачью конуру без отопления с окошками, но только для крупной собаки.

Том знал, что это ошарашит Алену, и что он дал ей совсем не то, что обещал на Бали, но искренне надеялся, что ситуация временная, и все образуется и вскоре они переедут. Но дни шли, из-за кризиса работы не было, да и к тому же работать было невозможно, так как учеба в университете занимала целые дни, а за прогулами следовали жесткие наказания и в конечном итоге отчисление. Все что ему подвернулось, это работа в арабском ресторане, где он наравне с нелегальными иммигрантами, таскал ящики с мусором, мыл полы и перебирал гнилые продукты. Работа была не очень прибыльная, но давала наличные деньги, которые не облагались зверским налогом и давали возможность покупать продукты и платить за аренду. Ему было невыносимо стыдно, что Алена начала тратить свои деньги, выплачивая за квартиру, но делать было нечего, выбора не было никакого, и его окутала ужасная депрессия. Он чувствовал себя бессильным, заурядным и слабым, но самое главное было то, что и Алена была о нем того же мнения.

К тому же одного взгляда на Алену было достаточно для того, чтобы понять, как она несчастлива тут. Он чуть не провалился под землю, когда мать Алены кинула на него взгляд полный ненависти. Том ничего не понял из короткой речи обращенной в его сторону, но было очевидно, что приятного ему ничего не сказали и сказать не могли, по той причине, что по сравнению с жизнью в России, Алена, предоставленная на его попечение, жила тут в нищенских и убогих условиях. Эту фразу он уловил из ее переписки с подружкой из лагеря, но к сожалению не успел прочитать до конца, так как вошедшая в комнату Алена, резко захлопнула компьютер. Позже он пытался взломать ее почту, но коды открыть не удалось и оставалось только гадать о том, что было в ее голове. Одно было ясно совершенно очевидно — скоро она уйдёт. И вот сейчас глядя на стоящую на коленях любимую женщину, которая умоляла его о свободе, он в сотый раз приготовился просить ее подождать еще немного.

— Нет, — закричала она, предвидя его слова, — я больше не хочу слушать про это, все о чем я хочу тебя спросить: скажи ты меня любишь или себя?

— Родная моя, сели бы ты знала, что ты значишь для меня, — Том сел рядом на пол, — когда я хотя бы на миг представляю себе жизнь без тебя, я не могу дышать. Что значит жизнь, если тебя в ней нет?

— Вот, — прошептала Алена, я именно про это и говорю, ты думаешь о себе, ты думаешь как плохо будет тебе, как ты будешь дышать, как ты будешь страдать и искать смысл в существовании. Но ты не думал каково мне, я не верю, что ты не видишь, то что происходит. Я несчастлива Том… Я тоже люблю тебя, ты стал мне дорог… и ты дал мне много счастья и тепла. Но все это, эта твоя страна, люди, язык, ваши повадки — все это не мое! Не мое, не мое, не мое. Вы мне все чужие!

— Но ты живешь не с ними, а со мной, — закричал Том.

— Я живу с тобой, но тебя нет, у тебя учеба, работа, твои французские друзья, которые мне противны до рвоты. И я понимаю, что никогда, слышишь никогда не стану частью всего этого! это не мое, — шептала она в бреду.

— Ты даже не делала попытки полюбить все это, — сказал Том.

— Нельзя сделать попытку кого-то любить, это любовь Том, она либо есть, либо нет!

— Так значит ты меня не любишь, — чуть не рыдая пролепетал он… Ведь ты хочешь сбежать от меня всего лишь из-за какой-то страны, да наплевать на нее. А как же живут люди на севере, в вашей как ее там Сибири? Или еще в какой-нибудь жопе, типа Техаса. Там что нет любви, они же не бегают по свету в поисках тепла. А возьми какое-нибудь Никарагуа, там…

— Том, — перебила его Алена, — они там родились. Ты бы тоже ни единой секунды не смог прожить в России. Там все против человека и человеческой логики. Но я там жила, и влюблялась и дружила, потому., что я там родилась. И даже я тем не менее сбежала оттуда. Но тут все чужое, не мое, мне все тут не нравится. Я ушла от того что ненавижу и переехала на Бали, но вернулась опять к тому же. Зачем мне тогда надо было менять свою жизнь я тебя спрашиваю? У меня была престижная работа, машина, дом, родители, какие никакие друзья и любовники, отношения, и все она говорили по русски! Но тут у меня пустота и непонимание. И самое страшное, что я не вижу никакого будущего. На Бали живешь без этого самого пресловутого будущего, но живешь одним днем, не думая о завтра. Потому что завтра нет. Есть сейчас где ты счастлив, и каждая секунда приносит радость, радость ОТ ТЕПЛА, СОЛНЦА, ЗАПАХОВ, ОТ ПУСТЫХ РАЗГОВОРОВ, ОТ УЛЫБОК ЧУЖИХ ЛЮДЕЙ. Я хочу наслаждаться своим временем на этой земле, а не быть подчиненной законом ни вашей, ни свой цивилизации, ни вообще никакой цивилизации. Я жить хочу здесь и сейчас! ты понимаешь? — почти кричала она. Я хочу свободы. Свободы от законов и правил! Я хочу по совести, по человечески жить! И если все мои доводы о любви и свободе не кажутся убедительными, то я скажу тебе тогда, что в конце концов, я замерзла тут! Черт побери, батареи стоят даже на Аляске! А у вас в такой модной и престижной Франции их нет!

И Том уже не слышал в ее голосе ни капли любви, а только слепую ненависть и ярость.

— Я вижу, что ты все равно уйдешь. Я только прошу тебя остаться до лета. Я почему-то веру, что все наладится, — он говорил нервно бросая короткие четкие фразы не глядя в ее сторону и почти не дыша. — Дай мне время до лета. В июле мы переедем на море. Ты увидишь, наконец, красоту и тепло. Я буду стараться. Только останься… до лета.

Алена сидела не шелохнувшись. Она почти уже выиграла этот нескончаемый спор и получила разрешение на отъезд. Но Том, ее родной Том пустил в ход запрещенный прием. Он просто по человечески просил ее, и отказать не было сил. Она наверное еще любила его, или жила воспоминаниями о той далекой любви, случившейся на Бали, или жалела его, но как бы там не было, она уважала его чувства и тихо прошептала:

— Да, до лета и точка.

Потом они наконец поднялись с ледяного пола и поплелись на кухню, чтобы согреться чаем.

Письмо Светке, Алена отправлять не стала, в конце концов жизнь каждого из нас в наших руках, и кто знает как сложится она у Ленки, ведь может все то, что противно и ненавистно Алене, в самый раз для кого-то другого.

Тут, на юге Франции она встречала много русских, переехавших сюда и оставшихся тут разными путями: через замужество, работу или вообще нелегально. Примечательно было то, что все они были, или по крайней мере, выглядели совершенно несчастными людьми, но никто из них, ни один не признавал этого и не хотел вернуться в Россию. Их лица были всегда печально задумчивы, выражали недовольство и иногда демонстрировали плохо натянутую, слабую улыбку, полную какой-то грусти. Никто не смеялся, не хохотал, как это было на Бали, не заходился задорным здоровым смехом, от которого тряслась грудная клетка, и текли слезы радости.

Алена помнила, как по вечерам они собирались вокруг гигантского костра, и просто без остановки «ржали». От смеха болели животы и в уголках глаз скапливались морщинки радости. Тут все ее лицо покрылось сеткой печали и грусти, впрочем, как и у других повстречавшихся ей людей.

Месяц за месяцем она жила надеждой на лето, когда она наконец с чистой совестью, сможет попрощаться с Томом, и вернуться на Бали. Она уже определилась в своем выборе, но не хотела больше говорить об этом, и только лишь держала слово данное ему и мечтала, мечтала.

Мечтала о том как вернется в лагерь, как скинет с себя килограммы дурацкой одежды и облачится в невесомое сари, как встанет на доску и взлетит на гребне волны, и даже мечтала о том, как как радостно встретит ее стая бродячих собак на океане, и о том как увидит гигантский огненный шар солнца, падающий за линю горизонта, перекрашивая мир в оранжевый цвет.

Она жила мечтой, иллюзией и в какой-то момент перестала замечать и недовольные лица французов, и серое небо, и убогою квартиру, и даже Тома. Она с таким рвением погрузилась в изучение индонезийского языка, что через пару месяцев уже начала писать письма своим знакомы серферам из Куты!

Каждое утро она медитировала. Будильник звонил в 6 утра, и она превозмогая отвращение к жизни и дикий холод, тащилась в гостиную. Полы в доме были ледяные, и требовалось время, чтобы нагреть их электрическим одеялом, тем временем попивая имбирный чаи и пытаться не думать ни чем. Она зажигала благовония, привезенные с Бали, и погружалась в свой виртуальный мир медитации, где было счастливо и спокойно. Всем телом ощущая зверский холод от стен полов, она доводила себя до такого состояния, пока от жара не начинало пылать все тело, пока не терялась связь с реальностью, и она не понимала где находится в настоящую минуту, ощущая лишь только то, что она есть, что существует где-то в этой вселенной, паря над собой с блаженной улыбкой на лице.

Этому научил ее индонезийский йог, с которым ни случайно познакомились на Бали, и с тех пор жизнь ее уже не была такой как прежде. Из за всех переживаний она совсем позабыла о медитации, но пришло время и Алена вспомнила все, каждую минуту поведенную в предрассветных часах на берегу океана с своим гуру, каждое слово сказанное ей, и вдруг начала ощущать смысл всего сказанного и обращенного к ее сознанию. Спустя час она открывала глаза и не сразу понимая реальность своего положения, медленно приступала к новому дню. Лишь это помогало ей держать слово данное Тому. В такие минуты она вдруг начинала находить что-то хорошее в этой стране и начала записывать это хорошее в маленькую книжечку, которую повсюду таскала с собой.

Горячий шоколад, булка с корицей, выпитые весенним утром на набережной, радуга над морем, концерт великого тенора в Каннах, и вдруг понимание отрывков французской речи на улице. Она записывала каждую мелочь, приносившую ей счастье, и осознавала, как постепенно меняется ее жизнь, то ли от приближения лета, то ли, то ли в правду все было не так уж и плохо. Алена поддалась на уговоры Тома и вернулась на курсы языков.

С каждым днем становилось все теплее и теплее. Сырость и промозглость отступали. Дожди, наконец, стали короткие и теплые. На рассвете в верхушках деревьев пели птицы, и однажды Алена поняла, что уже не замечает звуков улицы, а чувствует лишь запах цветущих яблонь и щебетание птах. В марте Том отвез ее в Альпы, в дом своих друзей. От чистого воздуха кружилась голова, солнце слепило золотом, освещая верхушки скал, согревая маленькие голубые подснежники, выглядывающие из глубоких сугробов. Алена спала дни напролет в тепло натопленном альпийском домике и улыбалась. Потом они катались на лыжах и ели сырное фондю, запивая пьяным вином. Наверное, тогда впервые она и засмеялась громким задорным смехом… впервые после возвращения с Бали.

Вместо бездумного торчания в интернете, она упорно учила индонезийский, к тому же вернулась к французскому, и превозмогая отвращение к языку, она монотонно зубрила формальные нелогичные фразы. Позже она поймала себя на мысли, что понимает разговоры в булочной и радостно присвоила себе маленькую победу. Она хвалила себя за любое достижение, как учили ее йоги, и двигалась вперед, пытаясь жить каждой секундой без видов на будущее. С Бали ей прислали книги, которые поглотили все ее время. Она впивалась в страницы и растворялась в словах, осознание которых приносило мир в ее душу. Эти книги прислал ее гуру. Нельзя сказать, что они были религиозными, но и утверждать обратное тоже было невозможно.

По мнению Алены, отрицание религии, тоже являлось фанатизмом. Эти книги были странные. Начиная читать их, не можешь остановиться. Потом, прочтя, долго думаешь и перечитываешь еще раз автоматически. И только потом смысл сказанного начинает достигать твое сознание. В общем-то, ничего нового в них не было: все о том же: о любви, вере, смысле жизни, истине, силе мысли и тайнах вселенной. Но определенно было то, что Алена изменилась. Ее больше не интересовало ни мнение других людей, ни их взгляды на нее, ни даже собаки перестали влиять на ее настроение. Конечно иногда она срывалась, например, когда в кино, на кресле рядом с ней оказалась вонючая рыжая псина со слюнявым языком. И ничего поделать с этим было нельзя. У собаки был билет. Алена ушла из кино, и взяв боксерские перчатки, долго лупила по бетонной стене в ванне, отколотив последнюю плитку.

Алена поняла, что чем меньше она общается с французами, теп пропорционально счастливее она становится. Все отношения сократились до формальных приветствий, и с поцелуями, раздаваемыми налево и на право, было решительно покончено. Ее считали дикой и необразованной. Но, по крайней мере, она перестала болеть и цеплять эти бесконечные инфекции, от поцелуев незнакомых и несвежих людей.

Ей было спокойно и хорошо с собой и от осознания того, что она просто живет. И что скоро лето. Она вдруг опять поняла, что жизнь, ее жизнь — находится в ее руках. И нет ничего и никого, кто мог бы изменить это. Ее нахождение во Франции случилось лишь по тому, что это она так решила приехать сюда за Томом, а не наоборот. А значит и все остальное она тоже может решить и изменить сама. На самом деле она до конца не знала, то ли это солнечные дни, наконец-то посетившие лазурный берег, то ли долгожданное тепло, то ли новая прибыльная работа Тома, давшая ей наконец финансовую свободу. Это ли изменило ее отношение к жизни и не начнется ли все заново с приходом холодов и мрачных зимних вечеров?

Ей стали нравиться маленькие уютные кафе в старых районах города, часами она смотрела на море, забравшись на вершину горы и рассматривала причудливые узоры, остающиеся от лодок, на рассвете, когда город еще спал, она бегала по пустынной набережной и дышала морским бризом. Постепенно к ней вернулось здоровье, а вместе с ним и силы. С приходом весны она, наконец, перестала оплачивать все эти безумные счета за газ, количество которых резко сократилось и на сэкономленные деньги в их квартире завелась уборщица. В голову Алены пришла безумная идея купить маленькую лодку. На майские праздники они арендовали у знакомых небольшой катер и впервые после ее приезда с Бали провели вместе настоящий романтически уикенд. Том наготовил вкусных закусок, загрузил на борт розовое вино, молодые свежие овощи, провансальские сладости и мед. Они медленно шли вдоль берега от Кап д, Ай до Сан Тропе, останавливаясь в тихих бухтах на ночлег. По ночам Алена действительно занималась любовью и утром смеялась, едва приоткрыв глаза. Не верилось, что зима была, что этот кошмар был правдой, и не верилось, что через месяц наступит лето и можно будет уехать… на Бали. Нет она не оставила своей мечты, но теперь в ее душе появилось сомнение. А что если все не так уж и плохо, что если пресловутый адаптационный период и вправду существует и подходит к концу?

Лето наступило в один день, как будто кто-то просто включил его. Жара стояла невыносимая и прекрасная. Они, как и обещал Том переехали на море. Им посчастливилось снять маленькую квартирку, на самом берегу, о балкон которой бились волны. Квартира была крошечной, почти кукольной, но очень уютной. Малюсенькая, как игрушечная кухня соединялась с гостиной, размером в диван, которая в свою очередь была и спальней и прихожей, и шкафом. В общей сложности размер квартиры был примерно такой же как Аленин балкон в Москве. Но все это пространство сияло белизной и только что выкрашены стены, радовали уставшие от серости глаза Алены, ослепительным блеском свежести.

Самое главное в этой квартире было, конечно море, которое можно было наблюдать со всех точек их апартаментов, и от того создавалось ощущение бесконечности их жилища, объединения с природой, чувство морской воды и бриза, и убаюкивающий шум волн. В маленькой кухне ютилась барная стойка, с другой стороны которой находилась плита. Том готовил, а она сидела со стаканом вина, смотрела на море и болтала. Порой шум от волн стоял такой, что приходилось кричать друг другу. Кожа Алены немедленно пропиталась запахами морской воды, волосы выгорели, а глаза заблестели. Том сдал экзамены, и наступили каникулы. Они часами лежали на каменном пляже и плавились на жаре. Алена отогревалась за холодную мозглую зиму и впитывала в себя энергию солнца и воды.

Купаться, было невозможно из-за нашествия медуз, и она тосковала при взгляде на манящую лазурную поверхность. Это как персик: такой вкусный, спелый, сочный… а съесть нельзя. Однако, в голове ее не было ни одной мысли, словно кто-то выключил всю ее систему воображения и приостановил поток бесконечных размышлений. Она просто отогревалась как возможно греются медведи после зимней спячки или прозябшие на морозе люди на печи, или просто те кто был кто-то бесконечно одинок, а потом вдруг встретил родственную, понимающую тебя душу и оттаял, подобрел, посмотрел на мир другими глазами. Так и она отогревалась после ужасной холодной и серой зимы, проведенной в чужой стране с людьми не только говорящими на чужом ей языке, но и не желающими ни помочь, ни понять состояние человека, покинувшего свою страну в поисках нового счастья.

Она перестала видеть плохое в окружающих ее людях, а если быть точнее, она просто перестала их замечать. И ей было уже все равно где бы она не находилась во Франции или в Бразилии, но она не видела ни людей, ни их привычек, ни нравов, а просто жила довольная самой собой, созерцанием моря и гор. Это было, по мнению Алены, немного эгоистично, но это был ее способ выживания тут. Ничто и никогда по ее мнению не могло сравниться с атмосферой всеобщей доброжелательности и приветливости на Бали. И ничто и никто по ее мнению не мог заменить тот уникальный мир, тот микроклимат, по непонятной причине притягивающий миллионы людей на этот малюсенький остров посреди Индийского океана, заселённый вопиющей беднотой и стаями бродячих собак.

Они наконец добрались до Корсики, и сняв маленькую деревянную лодку, обследовали бухты, поразившие Алену своей красотой и дикостью. Корсиканцы не только не любили иностранцев, но они с такой же неприязнью, если не больше, относились к французам. Они не признавали законов Франции, ее культуры и политики, потому назвать это путешествие радушным и приятным было нельзя. Однако красота острова и вообще природы, была очевидна, потому ни Том, ни Алена не придали большого значения неприятным моментам.

Потом на машине они добрались до Италии и Швейцарии останавливаясь на ночевку в полях, где запахи летних трав пьянили и кружили голову, где они тонули в страсти в кузове маленького Пежо, и засыпали в объятиях друг друга мокрые и усталые от наслаждения, пьяные от вновь обретенной любви и счастья.

В их маленькой квартирке на берегу моря, потерявшейся между Монако и Ницей, так что всякий ступивший в их дом, терялся от восхищения этим тайным, скрытым от всех местом, они были по настоящему счастливы. И в ее дневник с июня по август было написано всего одно лишь слово — счастье. Алена наслаждалась тишиной дикой природы по которой так тосковала с радостью, хлопотала по дому все время что-то готовя и прибирая, словно заботливая матрона, украшала стены фотографиями и раскладывала на полках сувениры, привезенные из разных путешествий. Она практически перестала носить одежду, кутаясь лишь в разноцветные шарфы, привезенные с Бали, но в большинство времени просто слонялась голышом по маленькой террасе, залитой солнцем и завитой виноградной лозой. Том с восхищением наблюдал за ее вновь обретенной кошачьей походкой и каждый день был полон страстных поцелуев и объятий, словно не было той зимы и мрака. «Неужели так важно было для нее просто видеть солнце?» — спрашивала она себя, «неужели все то сумасшествие случившееся с ней только из за холода и серости?»

Алена пыталась разобраться в терзающих ее мыслях и не понимала, не знала как быть и что следовало думать, что говорить Тому на его очередное предложение о замужестве, так и оставленное без ответа.

По ночам они тесно прижавшись к друг другу телами, как в старые времена на Бали, рассматривали в открытое окно звездное небо и молчали.

Разговор об отъезде на Бали все время откладывался. Никто не хотел поднимать эту тему и не спрашивал первым. Нельзя сказать, что она передумала, но ничего ужасного во Франции на сегодняшний день для ее уже не было. Она полностью изолировала себя от общения с французами и была совершенно счастлива со своими книгами и Томом. Как он ни старался, она ни в какую не соглашалась ни на какие отношения, знакомства, выходы в свет, и всячески избегала любых контактов.

Однажды Тому все-таки удалось вытащить ее на какой праздник, где было много его знакомых. Первым делом ей пришлось, по французской традиции, перецеловаться с огромным количеством совершенно незнакомых ей людей, потом конечно же отвечать на одни и те же вопросы по сто раз, и как и следовало ожидать, ответы на которые не интересовали никого. Вечер был заурядным, лица жеманные, еда из размороженных продуктов, повсюду настойчиво курили в лицо, несся на себе запах вонючих духов, под ногами шныряли собаки, с которыми все целовались и лизались вперемешку с людьми, и в конце концов когда ей в сотый раз язвительно спросили: «Как прекрасна Франция вы согласны? Вы наверное ужасно рады вырваться сюда из своей страны?»

Алена не выдержала и сбежала, не предупредив Тома. Вернувшись их логово на море, она первым делом нырнула в ночную холодную воду постаралась смыть с себя воспоминания о тех лицемерных и равнодушных лицах, называвшихся друзьями Тома.

— Нет мне никогда не жить в вашем обществе, — позже говорила она ему потягивая розовое вино не террасе, залитой лунным светом, — пойми милый, я не умею и не хочу притворяться. И мне проще быть одной чем с кем попало, мне люди не нужны в принципе — пыталась она втолковать ему.

— Но на Бали нас было много, ты помнишь, ты помнишь все наши посиделки, свой смех? — возражал Том.

— Это были другие люди, — резко ответила она.

Ей вполне хватало моря, солнца и его. Конечно, Алена осознавала, то спрятавшись в ракушку, таким образом, ей не удастся прожить тут счастливо и придет день когда нужно будет выбираться, общаться, работать, наконец, но этот день она себе не видела, не представляла. Хотела представить, даже визуализировала, но у нее решительно ничего не получалось.

— Почему ты поехала за мной, — вдруг спросил Том, почему ты со мной?

— Потому что я влюбилась…

— А что происходит с нами сейчас?

Алена молчала. Если бы она могла дать ответ хотя-бы самой себе…

— Я полюбила тебя и это правда, ты был такой нежный…

— Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты считаешь что это аргумент для настоящего чувства?

— Нет, это не правда, — закричала Алена. — ты разрываешь мне сердце. Я люблю тебя и сейчас, но к моему большому горю я еще люблю и себя. А все, что происходит вокруг меня мне определенно не нравится.

— Том ты мог бы вернуться на Бали? Со мной? — спросила она и вдруг ярко осознала, что на самом деле даже никогда об этом не думала. Это вариант никогда не всплывал у нее в голове. Она считала это в равной степени невозможным, как если бы она осталась жить во Франции. В душе поселилась слабая надежда, что Том поедет за ней, и все вернётся на свои места, они снова будут влюблены и счастливы, и…

— Я считаю, что это не выход, — прервал он ее мечты. — Я не думаю, что это изменит. Если бы я хотя-бы на долю верил в это, я бы не раздумывая покинул Францию вместе с тобой. Но я не верю.

Время неслось и подступал сентябр. Виза подходила к концу. Алена стояла на пороге принятия важнейшего решения в своей жизни: выйти замуж за Тома и остаться тут, или вернуться на Бали. Никакие другие варианты она не рассматривала, и груз от принятия решения стал настолько невыносим, что она вновь потеряла покой.

Алена любила Тома. И любила солнце. Она не могла сказать, кого из них больше. Однажды ночью он лежал в кровати, ярко освещённый луной и глядел в небо. Она тоже не спала. Вдруг до ее сознания донеслось, что Том единственное, что есть в ее жизни, плавно подкатывающейся к 40 рубежу. У нее нет ни дома, ни работы, ни детей и даже страны нет. А есть только он.

— Все еще хочешь уехать? — вдруг спросил он.

— Я люблю тебя, — сказала она, — я очень тебя люблю.

— Ты не ответила.

— Я тебя люблю, — опять повторила она.

— А что дальше? — настойчиво спросил он, — что за этим следует?

— Алена вздохнула. Вот и пришло время дать ответ. «Что же за этим следует?» — спросила она вслух.

— Том, я наверное поеду, — прошептала она, ты уж простит.

Он молчал с закрытыми глазами. Алене вдруг показалось. что он не дышит.

Потом Том заговорил:

— У меня больше нет сил тебя удерживать, думаю я сделал все что мог, поверь, если бы я был способен изменить что то, я бы сделал это. Но я не могу дать тебе жизнь в роскошном теплом доме, с прислугой, не могу обеспечить тебя так как ты того достойна.

— О чем ты говоришь! — прервала она его речь. — Не ужели ты думаешь, что я ухожу из за денег, — чуть не плача спросила она?

Она сердилась на себя за то, что этот разговор походил на сценарий мелодрамы, и заранее предвидела все сказанные им и ей слова, но избежать его с другой стороны было уже невозможно.

— Разве на Бали мы были богаты, разве можно упрекнуть меня в корысти, когда мы жили в домике похожим на коробку, питаясь бананами и курицей?

Том молчал, его план затронуть совесть Алены не срабатывал, и она конечно права, по тому как упрекнуть ее в корысти было совершенно не возможно. Кто как не она оплачивала их счета, ухаживала за убогой квартирой, и терпела с ним рядом, пожалуй, самый тяжелый год в его жизни. Но он уже на самом деле не знал, как удержать ее подле себя и был готов на самые отчаянные глупости.

— Так странно, — сказала Алена, — раньше когда у меня были другие мужчины, в минуты расставания я всегда утешала себя мыслью, то когда-нибудь, пройдет время и все что между нами было уже ничего не будет значить. Через год я уже смеялась над этим и это всегда работало. Но сейчас я не вижу себя без тебя. и при этом совсем не вижу себя с тобой тут. Тогда где же я? Меня, что уже нет? — размышляла она вслух.

— И тем не менее, ты есть и есть я. Сейчас и ничего кроме сейчас не имеет значения, — сказал Том.

— Но завтра утром будет завтра! — вскрикнула Алена, — И я должна принять это завтра с каким-то решением. Я слишком долго жила сейчас… — и сердце ее защемило от боли.

— Боль и Бали, — как похоже, — засмеялся вдруг Том, — Ты не любишь меня! — сказал он.

Она привыкла жить с этой ноющей болью, ежедневно оправдывать свое бессмысленное существование на этой планете, с тоской от неопределенности, без цели и без планов на будущее. Она страдала. Страдала гораздо больше, чем до того как решилась на побег из Москвы, бросив тогда привычную жизнь и семью.

— Не оставляй меня, я больше не смогу жить без тебя.

— Том, но я… я больше не могу жить ДЛЯ тебя. Скоро наступит зима, и я правда боюсь, что весь этот кошмар опять повторится. Я больше не хочу прозябать в холоде и нищете, я вижу как ты стараешься изо всех сил, и я уважаю тебя. Я не хочу, чтобы ты стал моим рабом. Лучше останься моим героем, таким как я тебя впервые узнала там. Поверь, вспоминать о мужчине, который был прекрасен, гораздо романтичнее, чем думать об измученным бытом принце.

— Господи, бедная ты бедная, — произнес Том. — Как же тебе тяжело. Ведь ты и вправду не знаешь кого ты любишь: меня, себя, тепло, океан, свободу. На каком месте я в твоем списке любимых вещей? — горько спросил он.

— Не надо так, ты говоришь немыслимые вещи, — она заплакала, уткнувшись подушку, прости меня шептала она, но наверное будет лучше если я уеду. Время пройдет и покажет что правда. Я должна попробовать вернуться. Отпусти меня Том.

— Но если ты вернешься туда, я тебя потеряю. Я знаю что такое там. Там свобода, вечная молодость, там нет времени, есть только эти чертовы волны, от которых сносит голову. И молодость, любовь, там это пресловутое «жить сегодняшним днем». Ты забудешь меня и вылечишься, не подождав и месяца. Ты влюбишься, как это случилось со мной. И ты опять побежишь за ним, — сквозь зубы говорил он. — Но есть и реальная жизнь, где люди работают, учатся, женятся, рожают. И двигаются вперед в соответствии со своим возрастом и… и нельзя вечно бегать с серферской доской и смотреть на закаты… и…

— Том, ну почему нельзя? — прервала она его. — Очнись. Ну кто сказал тебе это? Твое правительство, сосед, мама? Да кто имеет право вообще говорить тебе, что это нельзя? И нельзя что? Жить в радость, жить на океане, жить в лете, мечтать? Стариться с доской в руках? Что конкретно нельзя и почему? И куда вперед ты собрался двигаться, Том? Вперед это где? Что там впереди? Тебе что никогда не говорили, что впереди конец? Так зачем мне нужна вся эта борьба и суета, если конец у всех до единого один? Зачем я буду тут барахтаться, расталкивая локтями людей что бы найти свое место под солнцем, если там оно светит для всех и никому не тесно? Возможно ты прав, и я встречу кого-то, но это совсем теперь уже не важно, по тому, что я знаю что такое любовь. Ты дал мне ее и ты измучил меня ей. Любовь это привязанность, кабала, если хочешь, невозможность выбора, это цепи. Я поехала за тобой хотя и не хотела этого, осталась с тобой вопреки своей воли по тому, что любила. И если ты последуешь теперь со мной на Бали, то в таком случае ты попадешь в эту ловушку, и ты пойдешь против своих желаний и планов.

— Но мне остался всего год до конца учебы, — запротестовал Том.

— Ты просишь у меня еще год? — прервала его Алена, — А потом что?

— Я не смею просить тебя, ты должна выбрать сама.

Она беспомощно развела руками. Она была убита и странно, что при этом до сих пор жива.

Ей абсолютно нечего было сказать.

— Ты должна выбрать, — сказал Том.

— Я уезжаю на Бали и дам тебе ответ оттуда. Моя виза заканчивается через две недели. Почти в одно время вместе с летом, — с иронией произнесла она. — Завтра я закажу билет. Я уезжаю и решу все там.

— Конечно, конечно, — растерянно произнес Том.

— Я не хочу тебя мучить, — сказала Алена, — мне тоже больно, я покончу с этим как можно скорее. Когда все решено, тогда уже не страшно.

Они оба плакали, плакали всю ночь до самого рассвета, их тела разметавшиеся по разным половинам кровати были парализованы страхом, страхом за решение, которое будет принято через две недели. А за окном дождем с неба падали августовские звезды, Алена наблюдала за их длинными хвостами, теряющимися за черным горизонтом, и шептала: «Пусть только все это кончится…»

Следующими днями она сидела на берегу моря почти все время одна. Том постоянно отлучался то в Ницу, то в Канны, и она даже не спрашивала зачем. Ей было очень хорошо с собой наедине. Она предвкушала как выйдет из самолета, приземлившегося в Денпасаре, и как в ту же секунду ее накроет горячий и влажный воздух Бали. Может даже будет идти настоящий тропически ливень, как было, когда она приехала в первый раз, и она подставит лицо под облачное низко небо и может даже поплачет вместе с дождем.

А сейчас она сидела одна, и на душе у нее было удивительно спокойно, хотя решение еще не было принято, но сам факт того, что она наконец сможет покинуть Францию, бесконечно радовал ее душу.

Она размышляла о своей жизни и задавала себе вопрос: кто же есть она на самом деле?

То ли все еще ищущая себя личность, не сумевшая пока понять и определить свои цели. Но для этого она, пожалуй, была старовата, да и притом зачем в таком случае нужно было тратить 10 лет своей жизни в институтах и офисных комнатах?

То ли она уставшее от жизни существо, пересытившееся и отношениями, и приключениями? Но и это было неправдой, по тому, как для этого она была еще слишком молода. Выходит, она находилась где-то посередине, но определение этому состоянию никак не шло в ее голову… Она спрашивала себя о том что же она любит.

Странный список вдруг образовался в ее голове. Она любила тёплый, мощный океан, любила и боялась одновременно. Покорение волны, впервые там на Бали, перевернуло что-то в ее сознание, и она уже не могла различить страх и обожание, каждый день кидалась на несущееся на нее волны, разбивалась, плакала и следующим днем опять как завороженная шла на утренний прилив, волоча за собой серфескую доску, в два раза выше ее самой.

Она любила читать, впиваться в каждую новую книгу и путая день с ночью вгрызаться в страницы, размышляя и подчёркивая важные и красивые моменты, до тех пор пока книга не будет закончена. Потом она долго размышляла о прочитанном, делая наброски в своей тетради и думала, думала часами над словами врезавшимися в память.

Она любила жару. Холод убивал в ней человека, блокировал ее разум, она переставала соображать и моментально впадала в спячку. Силы покидали ее и через пару дней, продрогшая насквозь до самых костей она уже едва ли могла заставить подняться себя с кровати, прилагая неимоверные усилия, и лишь чувство долга или необходимости что-то сделать заставляло ее передвигаться. В тепле же, словно орхидея под крышей уютного парника, она расцветала и могла творить, без устали воплощая в жизнь свои новые безумные идеи, аккумулируя энергию и силу. Для сна ей достаточно было четырех часов, но только при условии что за окном светило солнце и шумел океан. Она каждой клеточкой своего тела впитывала в себя дикую природу и жила, жила получая радость и счастье лишь от хождения босиком по теплой траве.

А вот Том, любила ли она Тома? И да, и нет. Она чувствовала, что возможно уже никто и никогда не будет так влюблен в нее как он. «Счастье это мгновение», — думала Алена, разглядывая парочку молодых людей в стороне, жадно впившихся друг в друга губами. Порой вспышки счастья захватывали ее и с Томом. Но сейчас она вспоминала, что это уже было с другими мужчинами, и она тоже думала, что это любовь. Секунды, миги счастья всплывали в ее памяти, а потом опять обычная жизнь. Обстоятельства, место, запах, атмосфера… и ты счастлив. И эти моменты остались в ее памяти как зарубки на дереве. Вот и сейчас там появилась одна, имя которой Том. Что могла вспомнить она о счастье: несколько минут когда видела его едва проснувшимся, с растрёпанными непослушными волосами, красивого молодого мужчину после страстной ночи. Или букет орхидей собранный для нее в джунглях к завтраку, с манговым соком на подносе из пальмового листа. Или пушистый плюшевый медведь-грелка, найденный под Рождественкой елкой. Его глаза, в тот момент когда он читал ей стихи, или просто запах его тела. Это было счастье. Но оно не длится вечно. Счастье это когда тебе не скучно и интересно. Но так не бывает всегда. И теперь у нее пропало это ощущение, и глядя на него, она уже не видела себе завтрашнего дня, или по крайней мере, себя в этом дне рядом с Томом. Всеми силами она пыталась не обращать внимания на обстоятельства, сложившиеся вокруг нее этой зимой, и полюбить его страну. Но этого не случилось, и только лишь их переезд на море дал ей небольшую передышку, в чем она было точно уверена, так же как и в том, что еще одну такую зиму она просто не перенесет. Той зимой были моменты когда она закрывала глаза и просто пыталась умереть, проваливаясь, в сладкий туман, она сокращала удары своего сердца и переставала дышать, но вовремя спохватившись она открывала глаза и осознавая, что за окном все еще дождливая холодная зима, в городе где все говорят на чужом и нелогичном языке, и бросают в ее стороны фальшивые улыбки, она жалела что остановила себя. Никогда и ни с кем, наверное, уже она не будет так ощущать себя в заботливых руках, окруженная романтикой и постоянным вниманием. Но в глубине души она желала видеть рядом с собой не такого мужчину, не преданно смотрящую в глаза собаку, готовую лизать руки и идти за ней следом на край земли. Алена мечтала о мужчине, о сильной личности, целеустремленном и волевом человеке, чья профессия была бы схожа с капитанами из сказок или покорителями космоса. Она веселилась от своих мыслей, но тем не менее это было той самой правдой, которая не давало Алене полюбить Тома. В сущности, несмотря на свои 33, он был еще ребенком, учащимся в институте и пытающимся свести концы с концами, выполняя любую подручную работу. Возможно когда-нибудь, у него и будет свое дело, и взгляд его изменится с щенячье — романтического на целеустремлённый и волевой. Но жить Алена хотела настоящим, а не будущим, принимая во внимание то, что возраст ее медленно, но верно покатывался к 40.

И дело было тут вовсе не в богатстве, а во взгляде, том самом взгляде, который появляется у мужчин только от обладания делом, деньгами и красивой женщиной. Алена тихонечко заплакала. Она вдруг осознала, что это период жизни подошел к концу, и то, что было, было хоть и печальным, но опытом. Она точно знала, что покинет Тома и в тоже время ощущала невероятную радость от принятого решения.

Совсем рядом проплыла шикарная яхта. Наверное, длинна этой лодки была равна высоте ее дома в Москве. На задней палубе, устроившись в глубоких, шезлонгах сидела пара, и больше не было никого. Они потягивали розовое вино из красивых стаканов и молчали. Рядом, едва различимая в волнах, исходящих от гигантской белоснежной красавицы яхты, барахталась небольшая старая посудина, до верху набитая скачущими по ней людьми. Кто-то танцевал, целовался, пил вино, кто-то спал в этом балагане, уткнувшись в морские канаты, кто-то играл в карты. Она давно заметила, что чем больше лодка, тем меньше на ней народа.

Где бы хотела быть она сама, спросила себя Алена? На какой из этих лодок, нужны ли ей друзья, общение, нужна ли ей роскошь и утонченная жизнь? Она закрыла глаза и первое, что увидела перед собой был утес, невероятной красоты, одинокий, покрытый жёлтым скальным песком и свисающими в сторону бьющихся об него волн деревьями. Она сидела одна на краю утеса и смотрела за горизонт, так далеко тонущий в синем пространстве океана. Одна.

«Никто мне не нужен, я еще не готова, ни к чему не готова», — прошептала она.

Алена открыла глаза и обнаружила рядом Тома. Он подкрался незаметно и улегся рядом.

Она подумала: вот он совсем близко, стоит только протянуть руку, такой родной человек. Она знает про него все, как он ест, как спит, о чем думает. Но стоит закрыть глаза, и его нет в ее мыслях, ни в мечтах, ни в планах. Он лишь память. все это так странно. Она была цинична, а он был влюблен в нее как котенок. Какая ирония. Алена вдруг вспомнила других мужчин из прошлой жизни и подумала о них с неожиданной для нее нежностью. Однажды один из них сказал ей: «Наступит день, когда мы с тобой будем очень старенькие, и сядем на лавочке, и будем вспоминать наш роман, и будем ощущать только добро и улыбаться».

Тогда ей хотелось убить его за те слова, расцарапать ему лицо, потому что она любила, а он бросал ее. Казалось, земля уходила из под ног, и весь мир рушился, и что не взойдет больше солнце, и будет вечная мгла и холод. Но теперь вдруг она поняла и приняла его слова, она с легкостью осознала, что о Томе она сможет вспоминать без тени горечи, оставив в своей памяти лишь миги счастья.

Том как будто почувствовав, что в эту самую секунду она бросает его, вскочил на колени и впился губами в ее руки. Он плакал молча, не смотря в ее глаза, не прося ничего ни словом, ни взглядом. Он как будто прощался навсегда, но не с Аленой, а со своим страхом потерять ее. Потому что она уже была не с ним.

Огромное, неизмеримых размеров счастье разрывало ее грудь. В первый раз в жизни она была счастлива от того, что, наконец, останется ОДНА.

Несколькими днями позже, они расстались в аэропорту, не сказав друг другу ни слова.

14.08.2009 Франция. Эз сюр мер

Читати далі
Додати відгук